Внутри меня всё кипело, разрывая изнутри. Больше всего болело сердце — глухо, вязко, так, что казалось: стоит сделать вдох, и боль вырвется наружу. Мысли били по голове, как молотком:
«Он что… со всеми актрисами так?
Эта страсть… она была настоящей?
То, что было между нами… тоже игра?»
Сомнения жалили, не давали дышать.
Я вышла из гримёрки, испытывая крайний дискомфорт, и, не поднимая глаз, хотела тихо пройти мимо Платонова. Но режиссёр остановил меня.
— Аида… спасибо, — произнёс он серьёзно, почти мягко.
Я кивнула, не в силах подобрать слова.
У выхода стоял Вячеслав. Он разговаривал по телефону, в полоборота к площадке, и я уже хотела пройти мимо — молча, незаметно. Но остановилась, когда услышала его голос:
— Это всего лишь работа, Вероника! Перестань устраивать истерики! Поце
