Селена

Часть 13

Он оглянулся на меня и потом прыгнул через вертушку, указывая, как я могу попасть в метро. Внутренне я улыбнулась. Какие люди одинаковые. И тут могут ходить без билета! И даже в метро. Сейчас я тоже улыбаюсь. Все-таки — мы все от одной обезьяны произошли.

Тут он заметил мой баул — тяжелую сумку с картинами. Молния замка не закрывалась, и картины, перевязанные и упакованные в целлофан, торчали из баула. Он снова прыгнул, но в этот раз в мою сторону. Мальчик схватил мою сумку и потащил ее к вертушке. Мне стало стыдно. Сумка была неподъемная. Мне было стыдно, что я, иностранка, таскаю такие тяжести, что я, дама, ношу вот такие… ну не важно, кое-как попыталась помочь ему, он перенес эту сумку на ту сторону и подал мне руку. Я тоже перепрыгнула через заграждения и оказалась в парижском метро.

Тут нужно было, оказывается, сразу понять в какую сторону надо тебе ехать, потому что платформ было две. Раза два я оказывалась не на той платформе. Потом, вернувшись и снова пройдя по переходам, я оказалась в нужном мне направлении. А ехала я на северный вокзал. К камерам хранения.

Ручку двери тоже нужно открывать самой. Я с удивлением ждала, когда откроется вагон, а дверь стояла запертой, пока кто-то не сообразил, что я не соображаю. Несколько пересадок, и вот я на шумящей ульем оживленной площади вокзала.

Камеры снова заставили меня задуматься.

Вообще, придумывая все это дома, на кухне, или сидя перед холстом с кисточкой, в теплом и уютном углу с красками и холстами, перед окошком, в котором была видна Останкинская башня, — все казалось так просто и гениально. Сама себе я казалась очень смекалистой девушкой, которая находит выход из любых положений. Или найдет его…

Но тут были камеры хранения. Инструкции к ним на французском. Наверное, все было как-нибудь очень просто, но я не смогла даже понять — а какую монету и вообще, как платить за всю эту систему. Я бродила тут долго, со своим сундуком. Но все-таки мне хватило ума признать, что ума мне не хватает. И ушла от автоматов.

Тут же была камера с живым негром, который стоял у стойки, принимал багажи, плату за дни и часы хранения. Оплата была тут посуточная. Я с улыбкой протянула ему свою сумку.

Как смогла понять его — не знаю. Каким-то внутренним чувством. Во всяком случае, я отдала ему почти все, что у меня оставалось за хранение, и я сказала, что придут, когда придут. Он опять улыбнулся мне своими контрастными зубами и ответил — если опоздают — будут доплачивать.

Даже тени сомнений не возникло у меня, что Пьер доплатит за мой багаж. Вышла с вокзала уже без сумки. Но дело было сделано еще не все. Нужно было найти аукционную фирму и пихнуть туда письмо.

Улицу я нашла быстро. Сразу, тут же, вначале улицы, рядом с Макдональдом, была огромная витрина с картинами. Выставленные за стеклом, они стояли на антикварных подставках. Внутри тоже все было завешено картинами. Короче, я просунула свой конверт под стеклянную дверь, здесь, в стеклянном пространстве, среди двух дверей, валялось много писем…

Сомнений не возникли у меня, что я что-то не то сделала и куда-то не туда подсунула письмо. Облегченно вздохнув, я пошла к Лувру. Узкие улочки были наполнены маленькими лавчонками со снедью и питьем. Есть собственно мне не хотелось. Все, что мне хотелось — пить. Глоток чая — за него я отдала бы сейчас весь этот город.

Уже вечером, в темноте, отираясь у Лувра и растрачивая время до появления нашего автобуса, я стояла на мосту и смотрела на Сену. Вода в реке казалась такой чистой, такой прозрачной, такой голубой, такой пригодной для питья. Я смотрел на нее так жадно. Даже стала подыскивать спуск к воде.

Пить..

Пить…

Пить…

Я умирала, как пилигрим в пустыне. Под мостом стоял бродяга. Ничуть не стесняясь прохожих, он развязал свои штаны и пописал прямо тут, у меня на глазах, направляя свои струи в удивительную воду, которой я была загипнотизирована.

И тут я не стерпела. Я расплакалась. Сдерживаться я больше не могла. Я плакала и плакала, и, наконец, уже не просто слезы, а настоящие рыдания, которые ничто не могло остановить стали сотрясать мою голову и грудь.

Домой… Зачем я здесь. Я, как настоящий бомж, без денег, без дома, без языка, ничего не понимаю в этом чужом городе, где я никому не нужна, плутаю без глотка воды и без… и грязная, как собака… Мои слезы капали на писающего бродягу…

Наконец, пришел автобус. На меня никто не обратил внимания. Мои красные глаза в темноте, наверное, никто и не заметил. Скорее всего, всем было просто все равно.

Гостиничное размещение — по трое в комнате — нары — двух уровней.

Туалет и ванна — одна на коридор. Я заняла очередь в ванну и стала кипятить свой чай… Наконец, я помылась и напилась чая. Со мной в комнате были девушки — якутки — в норковых шубках. На следующую ночь они пошли гулять по новогоднему пустому городу — мечте. Все ушли встречать новый год.

Я осталась в гостинице, и одна встретила этот новый год, радостно слушая на лягушачьем языке мультик про вампиров, который смотрела моя дочка дома в Москве, как раз перед моим отъездом.

На обратном пути, в Чехии все кабаки, в которые нас завозили для пописать, были открыты — Словакия праздновала отделение от Чехии. Я бегала по этим кабакам и просила на кухне налить мне в термос кипяточку. Так мне удалось выжить на обратном пути.

По приезде в Москву, я снова позвонила в Париж.

— Я ничего не получил. Нет никакого конверта, — резануло мне по мозгам.

— Но как так, я, подсунула под стеклянную дверь. Там, на той самой улице.

— Где, под какую дверь?

— Там еще рядом Макдоналдс.

— Макдоналдс? Какой еще Макдоналдс.

— Сворачиваешь с бульвара, и там как раз на углу Макдоналдс, и дальше та самая дверь, которая стала кладбищем квитанции. Там еще картины.

— Какие картины. Где картины

— Там картины. Там витрина, и там картины. Там, может там галерея? Или антикварная лавка? — эта идея вдруг озарила мою темную голову.

Когда на следующий день мы снова туда позвонили, — все было найдено. И квитанция, и дверь, и картины. Картины были уже на месте, и через пару недель я получила по почте две квитанции. Одна желтая, другая голубая. Желтую и голубую. Нужно было подписать, и одну из них — желтую -отправить им, в Париж.

Я удивилась такой щепетильности. Надо же. Они просто не знали, с кем имели дело.- С медведем из медвежьего угла, который не знал, ни что такое супермаркеты, ни что такое йогурты, ни что такое банки и чеки.

Впрочем, что такое чеки я и сейчас не знаю. А тогда я привезла на те сто долларов, что вернули мне мои соседи по купе йогурты, и шоколад. Еще какие-то игрушки и конфеты.

В конце февраля я узнала, что все продано и «давайте еще».

— Сколько, — спросила я.

— Все что можете, везите. Мы все продадим.

Да, — Париж был большим наваждением. Иногда мне кажется, уж не миражировала ли я, — так все было призрачно, обманчиво, лживо, и ухнуло в один момент, хотя и воздвигалось с таким трудом.

Хотя…

Ухнуло тоже медленно, оседая годами, от весны к осени, и, наконец, все закончилось зимой, ближе к весне, и то, потянулось хвостиком надежды…

Надежды, которую дал мне Ванька Шаховской и его чертов банкир из нефтяной Сибири.

Я ездила еще и еще, попадая в праздники и оставляя картины. Я не могла даже получить деньги.

Наконец, когда я смогла войти в это чертово Друо, мне сказали, что Пьера нет, что они не могут выплатить мне деньги.

Причина была необыкновенна.

— Вы русская, — услышала я, остолбевая.

Как будто-то тогда летом, в Москве, я казалась Пьеру француженкой. Как же так…

Я встала. Может, я чего-то не понимала. Зачем тогда было говорить мне снова и снова что… Что…

— Привозите картины, мы поможем…

— Привозите еще… мы все продали…

Я сделала шаг от стула. Я ощутила необыкновенное одиночество в этом мире… Мире лживых, неоправданно фальшивых, несправедливых и…

— Но вы же продали картины… Вы должны отдать мне деньги..

— Да, но мы не можем отдать вам деньги. Вы русская…

И тут я поняла вдруг, что я вот стою тут, и за мной никого… Нет, не так… За мной стоит и ждет меня мой маленький ребенок, моя бедная дочь, которая так радовалась со мной, что мои картины продаются в самом… Которая сидела со мной в 9 метровой комнате и дышала моими красками, с которой я даже не могла выйти на улицу и не могла толком погулять, потому что зарабатывала ей на квартиру, деньги на которую украла фирма. И вот сзади моя дочка, мать уже умерла. Никто не защитит, никто не выдвинется сейчас вперед и не намажет морду всем этим жуликам, и только я одна разделяю и отделяю своего ребенка, и против меня весь мир.

Одна… Я одна… Одна между этим враждебным, фальшивым миром и моей дочкой. И никто даже пальцем не пошевельнет, никто не встанет стеной, скорее, встанет сзади — стенкой.

В одно мгновение я приняла решение.

— Пьер сказал, что как только я приеду, мне будет выплачена вся сумма.

— Он так сказал?

Девушка сама по себе была очень милая. Не тронутое краской и косметикой лицо, трикотажная кофточка, косынка на шее, длинная юбка, балетки. Все было очень мило.

Она стала звонить. Набирала и набирала номер, снова и снова.

— Нет его, — сделала вывод она, прекратив свои попытки.

Похоже, что они поняли с какой лохушкой имеют дело, -подумала я. — А то квитанции присылают для подписи, копии им, копию мне. Строили из себя честных людей.

— Я не знаю. Найдите его. Он сказал, что сразу же выплатит мне все деньги, которые мне причитаются.

Странно, что мы понимали друг друга. Все же, наверное, я поднаторела в английском, или мы понимали друг друга на подсознательном уровне.

Не прошло и десяти минут, как она вела меня за ручку к окошку банка. В руках у меня был чек, настоящий банковский чек, который я видела и держала в руках в первый и последний раз в жизни.

Я протянула советский паспорт. Высокий блондинистый француз посмотрел на меня, посмотрел на паспорт, вышел, за ним в эту же дверь вошел еще один, тоже посмотрел на меня, короче, я впервые увидела, что французы бывают красивыми блондинами.

Джинсовая куртка, которую дала мне сестра, как самую модную и годную для заграницы, джинсы — что им не нравилось? Выглядела, как типичная парижанка. Ко мне даже потом адреса подходили на улице узнать.

В это раз я купила дочке машину для куклы барби.

Последний раз, когда я была в Париже — мне четко сказали, что картины мои больше не возьмут, хотя они отличны.

Может, они обиделись, что я еще и деньги за них получила? Не знаю…

С Друо было покончено, хотя и непонятно почему. В последний раз я летела до Праги, а потом — автобус. Это было намного приятнее, чем поезд до Праги, а потом автобус. Летайте самолётами, это не так утомляет.

Париж, Париж, как много в этом слове…

Но сказка французская вечна и золушка в каждой из нас…

Чадит дома старя печка, но ждем свой блистательный час…

Проехали и Париж.

Потом была Барселона…

Потом была…

Потом было знакомство с англичанином в Барселоне…

Когда мы с дочкой приехали — произошло это несчастье в Париже…

Опять Париж…

Когда я была там в последний раз, я твердо для себя решила — сюда я никогда больше не приеду. Без денег. Приезжать в такой дорогой город, чтобы просто бродить по улицам -смешно. Там нечего делать без денег.

Хотя…

Если бы я была молодой, совсем молодой, я бы поехала по Европе просто так, без денег. Побомжевать вот так просто, пошляться по улицам. Если бы не было так холодно, то вообще было бы отлично. Мы с дочкой на автобусе ездили в тур по Австрии, Италии, и Венгрии. Да. Рим. Автобус через Альпы. Пицца во Флоренции, вместо музея…

Несчастье в Париже… Автокатастрофа с принцессой Дианой.

Погибли она, Доди аль Фаед, шофер.

Принцесса Диана не была моим кумиром. Я не была ее фанаткой. Хотя с удовольствием следила, как она одевается и что вообще там происходит. Обычные сплетни.

Совершенно случайно, я помню, мне попалась эта книга… ее любовника. Джеймса Хьюита… Любовь принцессы.

Что заставило меня взяться за картины. Не знаю. Мне показалось, что это хорошая идея. Громкое имя, громкий скандал… Недавний развод принцессы. Продажа ее туалетов с аукциона.

Новый роман.

У меня тоже тогда был новый роман. Англичанин. Я познакомилась с ним на пляже в Барселоне. На нудистском пляже. Учитель английского. Он уезжал. Ему надоело в Барселоне и он уезжал в Англию, по дороге решив заехать в Марокко.

Три дня мы провели с ним, и потом он уехал. Как мы понимали друг друга. Тоже непонятно, но говорил он безостановочно И я все понимала, хотя к вечеру ужасно болела голова.

И тут погибла Диана.

Я сделал первую картину. Карета на пурпурном бархате. Отвалившееся колесо придавило руку, кровь. Диана стоит в полном облачении. Сзади сидит королева.

По всему кругу я разослала фотографии. В лондонские галереи, в харродс. В нью-йоркские галереи, в парижские галереи.

Письмо было направлено даже королеве. Нет не самой королеве, а Эдварду. И он мне ответил. Не он, конечно, но от имени. Будем иметь вас в виду…

Потом я сделала вторуюкартину, потом третью.

Это было сумасшествие. Я вдруг поняла, что не могу остановиться. Все отказывались от этих картин и от Дианы. Кому нужны эти картины?!

Я не знаю. Но я вдруг решила, что плевать, что не до политеса, тем более придворного. Мне плевать на королеву, а то что она убрала ненужную невестку, обворовавшую ее — это ясно как белый день. И я стала писать письмо.

Я подумала, что письмо — это даже важнее, чем картины. Нужно написать письмо.

В Интернете я нашла интервью Дианы. Длинное интервью. Известное интервью. Там явно было что-то важное. Что мне следовало бы знать.

Был уже февраль. Я сидела днем писала картины, а ночью сидела за компом и переводила это интервью. А это было сложно. Для того, кто мог сказать только хау дую ду.

Чтобы не умирать и не заснуть, я пила кофе. Черный кофе. По глоточку всю ночь. Потом спала. Потом вставала, вела дочку в школу, потом садилась за картинки, потом бежала в школу за дочкой. Потом кормила ее обедом. Потом садилась за картинки. Потом вела дочку на курсы компьютерного дизайна. И снова бежала домой. Потом бежала снова за дочкой и потом уже садилась за перевод.

Сначала я перевела это интервью. Потом стала переводить кое-что из выступлений Фаеда, потом просто статьи о ней. Потом я стала писать свое письмо, потом его переводить. Я столько выпила черного кофе, что однажды ночью поняла — я с трудом поворачиваюсь на левый бок. Было так больно, больно и трогать, и поворачиваться.

Я даже не поняла, что это такое.

Потом до меня дошло.- Поджелудочная. Кофе.

Я перешла на чай. Подскочила температура. До 39.

Это было уже серьезно. Нужно было вычеркнуть все. И я вычеркнула. Я ходила голодная и пила одну воду.

— Как было бы хорошо, если бы у человека была только одна голова.

Как мне хотелось потерять тогда свое тело, чтобы не было этих кошмарных болей. А началось все после того, как мне вырезали аппендицит.

Я должна была вешать эту проклятую выставку, а меня положили в больницу с аппендицитом.

На какой-то там день я сбежала и поехала вешать свою выставку. Но на перевязку я пришла. Я потом еще несколько раз приходила в больницу, пока не сняли швы.

В мае письмо я стала рассылать уже и по газетам. Я закончила к концу мая последнюю седьмую картину и написала большое письмо.

Я цитировала и интервью Дианы и историю Англии, и мифы. Все смешалось, но не в этом главное.

Главное, что эти картины — исследование никому не были нужны.

Последний шаг мой стал — газеты.

Я завершила свою историю, и попытки тоже должны были подходить к концу.

Хватит. Всему есть предел.

Так же как и сейчас. Хватит. Всему есть предел. Сколько можно рассказывать и рассказывать, что я транслятор высшего разума. Того именно разума, что по настоящему правит. А людям все равно.

Им все все равно. Кроме проблем с личной собственностью и огородом с картошкой их вообще ничего не волнует.

Да что говорить, сама такая же была. Купить, заработать, машина, квартира, дача.

Есть же тот, кто все решает. Зачем людям еще о чем-то думать? Если все равно от них ничего не зависит. И судьба каждого определена заранее. Родился, дал гены, умер. Чуть раньше, чуть позже — ресурс отмерян — много людей — меньше на каждого. Меньше людей — больше ресурсов на каждого.

А как же свобода?

Какая же может быть свобода, если он, разум уже все решил.

А расплата. Да, за все надо платить. Но..

Если дать свободу выбора. Долгая старость, или бурная молодость. Слава, или деньги. Власть, или семья. Голос, или красота.

Заточение или…

Боль…

Главное, везде должна присутствовать боль.

Боль — это главная плата за все.

За жизнь в том числе.

Ты испытываешь постоянную боль?

Ты терпишь постоянные неудобства?

Ты прозябаешь в довольстве и эйфории?

Я королева.

Они говорят, что я королева.

Ерунда.

Какая я королева!

Я обычный транслятор их решений. Тех, кто все знает. И имеет реальную власть у***ь всех. Начать войну. Поднять волну. Зажечь пожар. Затопить Англию. Устроить аварию. Авто. Авиа. Любую. Не выходя из лаборатории. Тот, кто читает ваши мысли. И мои.

Но я уже привыкла.

А они не хотят. Люди не хотят. Им не нужна эта связь. Связь с ним. Это не мистика, это не бог. Это ученые.

Зачем им связь, если за все надо платить? Лучше в свое удовольствие… сколько протянешь…

А я ничего не знаю… Меня надо спросить… тогда он ответит…

Вы не спрашиваете… Вам нравится то, что имеете… Он молчит…

— Ты не Кассандра… Молчи… Пока не спросят.

Если бы я была ученым, читающим с помощью своих приборов мысли, я бы тоже поостереглась бы давать свои приборчики им, — вам, с огородами…

А ведь они и лечить могут… И калечить… Рак. Им решать — отчего вам умирать.

И это все мы способны поменять.

Как же мне надоело это преследование, постоянный диктат, постоянный надзор… Через пару недель мне позвонили. Из Таймс. Потом из «Телеграфа», потом еще откуда-то.

Я со своим дурацким английским… Я сказала — что да, я вот она — есть — русская художница — и обвиняю вашу королеву. Потому как некому больше..

Мне вдруг звонят из офиса фаеда.

— таймс опубликовала о вас заметку, и Фаед хотел бы увидеть все картины, которые у вас есть о принцессе Диане.

Этого я уже не ожидала.

Я уже отложила все свои картины, и думала, чтобы мне такое еще нарисовать. И вдруг. Фаед все-таки.

Начались долгие переговоры по факсу.

Картины хороши, но прикройте обнаженную Диану. Фаед хочет выставить картины в музее Дианы.

Какова цена. О, нет, столько платить он не будет, если вы хотите выставку- то соглашайтесь.

Конечно, я согласилась. Выставка. Это лучше, чем они будут лежать у меня на даче.

Так и закончилась эта история. И закончилось все.

В принципе закончилась практически вся моя деятельность. Потом еще пару раз мне позвонили из редакций.

Потом, все что я рисовала — никуда не брали. Ни одна галерея не хотела выставить мои картины на продажу, или просто выставить. Ни одна.

Во всем мире.

Ну и ладно.

Они уже сидели у меня на хвосте. Я уже знала об этом. Они уже пакостили и пугали меня, уже был вырван зуб, уже был изгиб черепа от удара газели, уже все было, но я все еще цеплялась за кисточку, и пыталась куда-то вывезти картины. Службисты все так же ходили за мной повсюду.

— Скажи, зачем я? — спрашиваю свой ГОЛОС

— Чтобы быть проводником.

— Медью что ль?

— Пробкой, балда. Ты будешь все объяснять.

— Как можно объяснить, если я сама ничего не знаю?

— Когда они спросят, я тебе все скажу.

— Кто — они?

— Люди.

— Так скажи сейчас, я все объясню.

— Нет, скажу, когда тебя спросят. А кассандра у меня уже была. Ее никто не слушал.

— А я что новая кассандра?

— Нет, — ты будешь моим секретарем. Я через тебя смогу объяснять все.

— Так объясни.

— Когда спросят…

— Так никто ничего не спрашивает. Ты сделал из меня пугало, объект насмешек, клоуна.

— Тебя не это должно волновать

— А что?

— Ничего.

— Ты сказал — не это, — значит, что-то должно меня волновать?

— Собственное волнение — ты вообще не должна волноваться. Ты пока сама не знаешь, в какую помойку ты идешь. Если будешь страдать о том, что они о тебе думают…

— Я не знаю, что они думают…

— Зато я знаю…

— И?

— То и-и. Я тебе все скажу. И как ты будешь? Я буду транслировать тебе их мысли. В том числе и боли и переживания. Без волнений давай…

— Я устала.

— Так отдохни.

— Как?

— Выпей.

— Ну, вот еще.

— Не спорь. Это следующая книга. Ты должна есть и пить.

— Бочку из меня решил сделать?

— Орка. Ты думаешь о вобле, ты думаешь о еде, ты не должна об этом думать. Ты больше не думаешь вообще ни о чем. Просто ешь и пей.

Время идет. Никто не хочет спросить меня, почему он болен, почему у него умирает сын, почему и как можно заслужить выздоровление, как заплатить за успех, как не стать дураком, и выжить.

А главное — никто не спрашивает у меня, как выжить нам всем, в обществе с ограниченными ресурсами, на земле, где все уже подсчитано. Уже сделаны открытия на много лет вперед… И найдены многие ходы…

Отступать некуда, и некогда…

Я создана для людей. Чтобы они не были в темноте, чтобы они знали, куда идут, и имели выбор, свободу выбора, как существовать…

Никто не спрашивает меня, как сохранить и развить свой собственный разум, чтобы слышать то, что говорит он.

А будущее — в котором каждый будет связан со всеми. Мысли и эмоции будут передаваться на расстоянии — каждый будет чувствовать и знать, что думает сосед, и тот, кто живет на другой стороне планеты… Это будет. Это есть… Но пока не для всех… Мне транслируют чувства и боли. Я знаю, что чувствует больной тем, или другим… Что чувствует артист на сцене, что… Я знаю многие ощущения тех, кто со мной не знаком и не видел меня… Я знаю их страхи и мысли, паранойи и наваждения…

Это доступно было бы всем… Только, когда человечество будет к этому готово?

Я не знаю… А ГОЛОС не говорит…

Потому что люди не спрашивают…

Я так устала от постоянного контроля. Хотя и привыкла. Изменить мир усилием воли не получалось. Терпение мое на исходе. Не верится, что вот так все плохо, и наука бессильна сделать нас лучше и умнее. Но мы можем сделать это сами, выращивая и пестуя свой мозг для будущего, для детей… Для вселенной…

Он молчит. Он не очень любит отвечать на мои вопросы. Так хочется кому-то помолиться, попросить защиты и помощи. Я устала от постоянных болей, указаний и бессмысленности того, что я делаю.

И я вошла в церковь. Суровые лики смотрели на меня со стен. Так хотелось плакать.

— Господи, за что мне все это, — почти крикнула я, и плюхнулась на пол, где стояла, прямо у порога.- Боже. Смилуйся надо мной! Я больше не могу выносить все это, господи, разреши прикоснуться к тебе, господи, дотронься ты до меня — господи, господи… господи… господи…

Уже просто бормотала я без всякого смысла, ничего не прося и ничего не желая, просто произнося это слово, как будто само слово могло принести мне облегчение.

Я упала ничком и коснулась пола лбом, руки вытянулись вперед, как будто так я могла получить успокоение своей глупости.

Я подняла голову и посмотрела вверх, туда, где на стенах были изображены бородатые и мордатые дядьки и тетки.

— Чужие, чужие, чужие, — произнес голос. — Я тут с тобой. Всегда.

Голос бога звучал у меня в голове, он явственно произносил слова, которые давали ответ на все и успокаивали душу.

— Это не бог, это экзальтация. Это чувства, мешающие тебе идти ко мне. Встань. Спокойствие и терпение, смирение и покорность. Спокойствие и терпение, покорность и смирение.

Я встала. И вышла на улицу. Солнце заливало весенние лужи и так хотелось жить, любой, — косой, кривой, хромой и уродливой. Я поняла, что ничего не нужно и ничего нет, что я не нужна в этом мире никому, кроме своего бога, но он всегда со мной.

— Погоди, — люди будут готовы. Ты создана для них.

— А если никогда?

— Значит, им век свободы не видать, и будет простое стадо агрессивных обезьян.

Темные коридоры псих больницы сомкнули свое пространство в ночи. Студент — практикант заканчивал свое дежурство. Он захлопнул прочитанную историю болезни. Зеленая лампа тускло светила в замкнутом мире кабинета глав врача. Пыльная папка оставила чистый след на полке. Нужно было искать для нее место в архиве.

Практикант хотел сам разместить подшивку, чтобы потом легко найти её. Сегодня в палатах освободилось место для новых — не выдержавших этого мира.

Скрипучий звук лязгающей тележки известил дежурного о переселении и перемещении тела из палаты в больничный морг.