Аня выжила. Но так избита, что, будучи немыслимо голодной, даже не притронулась к заработанной еде.
Пока тряслись в душном фургоне, я обнимала Аню и успокаивала, шепча, что теперь её вряд ли продадут, и что мы обязательно выберемся отсюда.
Но Аня была безутешна. Ей за малым не сломали нос сегодня, но губу и бровь разбили сильно.
Она проплакала всю дорогу до лагеря.
Лицо её, по-детски милое прежде, стало фиолетовым и опухшим. От побоев оно изменилось до неузнаваемости. И солёный пот, лившийся по её израненной коже, от невыносимой духоты и жары, стоявшей в фургоне, причинял дополнительные страдания.
По возвращению с полей, нам разрешили искупаться в уличном душе, которым пользовались батраки из "низших сословий".
Я отправилась купаться последней, уже когда совсем стемнело. Потому что А
