Палачи и жертвы

18

Священник после этих последних слов как бы выпустил пар. Но потом испугался, обернулся по сторонам.

- Извините меня, старого дурака, пан Герек. Простите, ради Иисуса. Если честно, то я боюсь ангелов. Они так добры, что согласятся быть и демонами. Я старый идиот!

- На счет ангелов согласен. Но старости бояться не надо, падре, она проходит.

Отец Кадзимеж перекрестился и ушел. Герек опять остался один. Вновь кругом стало тихо, спокойно, мирно и гладко. "Ах, как хорошо. Неужели во сне мать именно его имела ввиду. По моему нет''.

Он еще около часа побродил по пустынной аллее церковного двора. Все стало на свои места. Запел одинокий соловей, с церкви доносилось хороводное пение.

Он вышел из церкви с заднего двора, охрана четко обеспечила ему спокойное шествие. Но прямо перед выходом его ждал отец Кадзимеж.

- Товарищ Герек, простите меня, дурака. У меня маленькие и больные внуки, не трогайте меня. Я просто не выдержал (заискивающе улыбаясь). Простите, помилуйте. Не слушайте меня.

- Хорошо, падре. Ступай, не бойся.

Эдвард Герек вышел на улицу Варшавы. Он улыбался. Как ему было хорошо. ''Нет, он неплохой правитель. Иначе такой святой человек как отец Кадзимеж, не извинялся бы перед ним. Чего ему бояться? Значит он неплохой руководитель''.

Герек со своей идущей чуть сзади свитой шел по каменистым улицам польской столицы. А отец Кадзимеж после непростой беседы с ним, дабы успокоиться, вошел к себе в церковный кабинет. Там на столе его ждала дежурная водка, налитая в фужер. Рядом, как часовой, стояла молодая красивая монашка, ей было не больше 16 лет. Отец Кадзимеж осторожно сел в кресло, устало выпил водку, закусил черным хлебом и салом, и тихо зевнув, сказал своей монашке: "Ани, раздевайся быстрее, сегодня у меня мало времени''. Ани, сжимая губы в ниточку, стала через голову снимать платье.

А Герек, улыбаясь и вдыхая чистый воскресный воздух, шагал по тихим улицам. Впереди, за углом красовался ресторан "Польша". О, какой это раньше был ресторан. Старое заведение, куда он сам ходил очень давно, еще до войны. Правда, потом ресторанчик переделали, перестроили. И все же это была известная точка на всю Варшаву. "Зайду - ка я туда, выпью по бокалу пива. А что, нельзя что ли?''

Он вошел в почти пустой зал ресторана. Никого не было. Только в темном углу сидел бородатый мужчина неопрятного вида лет 50-ти и пил водку. Герек уселся у окна, охрана рассыпалась по залу. Он заказал кроме пива жареную селедку с луком, квашеную капусту и, конечно же, выборную водку. Выпив граммов 200, закусив рыбой, а сверху еще добавив пивка, Герек развеселел. Ему стало приятно. ''Нет, я еще поживу на этом свете''. Он повернулся в сторону зала, где сидела его охрана и пила кофе. Его от них тошнило. Вдруг он заметил того бородатого клиента, который расплатившись собирался покинуть ресторан. Это был Еже Машталер. Он был изрядно пьян, шатался, "бил восьмерку''. Даже столкнулся со столом, где сидели двое сотрудников охранки Герека. С близи борода его оказалась рыжей, а ростом он был высоким, одет был в какое-то барахло. Одним словом, нищий. Герек захотел с ним пообщаться, потешиться, так сказать, поиграться.

- Уважаемый пан, не изволили бы вы присесть и выпить со мной водки? Прошу вас (с иронией).

Бородач искоса и недовольно посмотрел на Герека.

- Ну, если только по чуть-чуть...

- Пожалуйста, присаживайтесь. Так. Как вас звать?

- Еже, пан, просто Еже. А вас?

- А меня Герек, Эдвард Герек! Собственной персоной, к вашим услугам, пан Еже. Хм...

Еже, прищурившись, посмотрел на него, потом обернувшись оглядел охранку Герека, и понял что перед ним действительно сидит глава государства.

Судьба не могла ошибиться в выборе встречи этих двух людей.

- Я Президент Польши, сам Герек. Как вам это? Ну? Что скажете?

- Скажу, что так вам и надо. Я пью за вас, вы царь, а значит человек (выпил чарку водки). Вы раб мольбы, сомнений и страстей.

- Хм... Да, интересный ответ. Вовсе не дурно. Хотя извилин не видно, но все же когда их нет, это очень заметно.

- Да что вы говорите? (уже разошелся) Вы хотите, чтобы перед вами снимали шляпу? Ну тогда идите работать в гардероб. Только туда, пан Герек, туда! Ха - ха!

Еже Машталер уже не контролировал себя, он был заново пьян.

- Да уж, пан Еже, родились бы вы до Шекспира, то Шекспиром были бы вы, а не сам Шекспир.

- (Опять выпил водки) Уф! Какая разница, кем быть, ослом или бараном. Важно быть, а не казаться.

- Неплохо сказано, молодец. Не ожидал. Но жаловаться на жизнь поздно, если ты уже родился.

- А я не жалуюсь. Я сижу и пью с самим царем. Это ж событие! Хотя мне по одному месту с кем сидеть.

- Ах, вон оно как! Да... Все карлики считают, что нет незаменимых великанов. Разве нет?

- Это как сказать?

- Так, послушайте, а вы давно в Варшаве или как? Что-то я не разберу. У вас акцент чувствуется

- Да, я недавно приехал из России. Только в отчем доме можно стать блудным сыном.

- И что же ты там увидел, в России то своей? Может, расскажешь.

- Умом Россию не понять (закурил сигарету).

- Умом? Россию? Да ты с ума сошел!!! Братство кончается там, где уже нечего брать. Россия нам не брат. На весь мир Ильича не напечешь.

- Пан Эдвард, я понял одно, что бояться вам надо маленьких людей, от них все беды, больших людей вам нечего бояться. Но и последних нельзя упускать из виду. Сила единиц в поддержке нолей. Это мое мнение.

- Охо! Это интересно. Давай, продолжай, у тебя умные мысли, товарищ.

- Я вам расскажу один случай, из моей практики. Это было давно, когда мы охотились на кабана в лесах Катовице (опять выпил рюмку водки и закусил). Хотите послушать?

- Конечно, говори.

- Дело было зимой (задумался, отпил пива, затянулся сигаретой). Так вот, во время охоты, один из наших товарищей с открытым ртом засмотрелся на красивый удивительный пейзаж, на заснеженные горы, и потерял бдительность. Этим воспользовался медведь, который внезапно напал на него сзади и разорвал на куски. Мы с ужасом смотрели на это, оцепенев от страха. Потом мы отогнав медведя, тащили труп нашего товарища на спине километров 30, не меньше. И на всю жизнь простудили свои почки. Пришли домой злые и несчастные.

- ...Да, печально. И что же?

- Мораль рассказа такова, что умейте в жизни не упускать из виду ничего. И любоваться красивой панорамой, и охотиться, и не болеть.

- Однако ж толково сказано, пан Еже. Мои аплодисменты (тихо зааплодировал).

- Какое счастье, когда тебя понимают.

- Вы это серьезно? Н-да, но хуже всего, когда тебя понимают до конца.

- Не знаю, не знаю. Если вы не можете жить, то займитесь чем - то другим.

- Зачем, я еще поживу на этом свете. Ведь жизнь, пан Еже, это рай для грешников. А грешны мы все, и даже вы.

- Вы за кого меня, дурака, принимаете (улыбаясь)?

- Это ты в России научился так острить? Может, ты там окончил конно-партийную школу? А?

- Может быть.

- Тебе случайно череп не жмет?

- Если бы вы знали, как отвратительно в России по утрам. Я имею в виду похмелье.

- Товарищ, а вы на дне, даже в бездне. И куда вы катитесь, а?

- Даже не знаю, пан Герек. Мутно там.

- Хотя да, дна нет. Просто глубже уже вас не пускают, и не пустят.

- Хм...Это как сказать! Вы знаете, сколько яблок промахнулось, упав не на ту голову.

Эта последняя фраза задела Герека. Он демонстративно, с улыбкой на устах плюнул в бокал Еже и заставил его выпить это. "Пей!, приказал Герек. Тот выпил, потом его передернуло, а еще через секунду этот мерзкий бородач обеими руками схватился за край стола, чтобы не упасть, и вырвал, "блеванул" на голову и пиджак Герека все съеденное и выпитое доселе. Он вспыхнул, накалился как провод. Телохранители Герека не успели предотвратить это отвратное зрелище. Герек оказался в блевотине, он не понял, что произошло. Он сидел в страшном мерзком состоянии и представил себя на месте унитаза. Все разом смолкли, разговоры прекратились. Вся его голова, светло коричневый костюм, галстук утопали в гадкой слизи, желудочной грязи. Ну и видок у него! Гереку стало плохо, у него заболело сердце. Это как же бывает? Не успел он выйти на улицу в виде обычного такого пана, как его ругают, отчитывают, блюют, вырывают на него. Это что же такое получается? Это же полная беззащитность! Он сидел в страшном виде. Даже сотрудники охраны испугались, не решались что-то делать. Они топтались около его стола, брезгая подойти к нему. У них хватило смекалки только увезти, вывести этого бородача из ресторана. Того бородача больше никто не видел. Его звали Еже Машталер, его видели много лет спустя в варшавской психушке. Так говорили, но это неважно. Герек осторожно, очень осторожно, как в замедленном кадре, повернулся в сторону своей охраны, неподвижными губами произнес очень тихо:

 - В баню хочу.

Как он доехал до бани, неизвестно. Кажется он сам затруднился бы ответить на этот вопрос. Одно ясно, что получасовая дорога в баню показалась Гереку вечностью. В бане он часа три, если не больше мылился и принимал горячий, даже кипящий, душ.

На следующий день, в понедельник, Эдвард Герек был злой. Сидя у себя в кабинете рассматривал официальные бумаги, и тут же издал указ об аресте одного местного писателя по фамилии Дубовски. Писатель был родом из Кракова, писал антисоциалистические и антиправительственные романы. Указом Герека его засадили в тюрьму на 4 года.

''Вот так им, сволочам. А то совсем уже я раскис. Не успел выйти на улицу, как на меня наезжают, вырывают. Хватит, все!'' Далее он издал указ о повышении цен на продукты, сказав, что "у меня все по желудкам рассчитано и забронировано, все, до последнего рта''. Польский народ попал под горячую руку Герека. ''Как бы внедрить в сознание людей мысль о восьмичасовом рабочем времени?''. В дальнейшем это привело к массовым протестам. Режим Герека зверел на глазах. Эдвард Герек боялся возможного разноса, нагоняя из Москвы, которого в этом случае трудно миновать.

А ночью ему опять снился сон. Точнее сказать, это было продолжение сна, которое он видел накануне. Ему опять приснилась мать. Лицо у нее было красивое, белое. Мать сказала Гереку:

"Эдвард, возлюби ближнего своего. Пусть даже он будет грязный оборванец. Он тоже божий посланник, как и все мы. Поэтому, не брезгай их, подари им свою душу, хотя бы свое внимание. Почаще беседуй, дискуссируй с Богом. Это помогает''.

Эдвард Герек проснулся утром в бодром настроении. Ему было хорошо. Он сделал зарядку, выпил яблочный сок, а потом поехал к себе в резиденцию. В тот день он подписал указы на аресты трех польских диссидентов, которые писали антисоветские стихи. Потом он еще раз повысил цены на продукты. Весь этот произвол со стороны Герека привел к тому, что в 1980-м году его отстранили от поста главы Польши.

И почти в тот же период ему опять приснилась мать, где она вновь посоветовала: "люби всех, даже бездомного оборванца. Хотя бы сейчас послушайся''.

И Герек послушался, вроде бы. Переехав в Катовице, он полностью отошел от политической деятельности и начал писать мемуары. Причем писал он постоянно, даже когда чувствовал свой конец, так сказать, писал наперегонки со смертью. Время-это деньги, скопленные на последний час. Эдвард Герек выращивал розы и писал книги. Он написал - таки свою лебединую песню, пусть даже осталось найти ее достойного исполнителя. Эдвард Герек наверстал упущенное, он был человеком начитанным. Читал много и многое, ему есть что перенять. Кто-то хорошо сказал, что любой урод в жизни обязательно найдет своего единомышленника, так же и в литературе: любая книга в конце концов найдет своего читателя. Следы многих в литературе даже собака не берет.

Умер Герек от силикоза (по официальной версии) в 2001-м году. И вот что случилось в конце его жизни. За пару дней до кончины Герек сидел на веранде под осиной и читал Конфуция. В этот момент в калитку постучались. Садовник стоял вдалеке, потому Герек, изможденный и уставший, сам направился узнать кто этот посетитель. Открыв калитку, Герек увидел перед собой нищего, он просил денег. Герек полез в карман достать мелочь, как вдруг нищий ему сказал, ''это вы?', на что Герек удивленно ответил, ''да, а что''. И!!! Все! Внимание! Герек узнал его. Это же Еже Машталер, тот самый, с бородой, который много лет назад на него блеванул. Оба остановились и молча смотрели друг другу в глаза. Молчание прервал Герек:

- Ну, привет, пан Еже. Узнали вы меня?

Еже Машталер окаменел от удивления. Господи Иисусе! У Герека был бледный вид. Они говорили у калитки, прямо у дороги.

- Да, узнал, пан Эдвард. Но я вижу, вы скоро умрете. Вы задержались в этом мире. Вам пора.

- Да, может быть. Но я красиво жил! Я видел трон, видел все, видел жизнь! А ты.... Ты червяк!

- Пан Герек, мне жаль вас. Мне искренне вас жаль. Я вам скажу одно: какая жизнь? Какой трон? Зачем мне трон? Мне и с сумой своей не плохо.

- Э! Что ты понимаешь? Как я в последний раз хотел бы еще раз сесть на трон, Еже! Если бы ты знал! Как там хорошо!

- Это ваши проблемы. Мне пора, я пошел. Прощайте.

- Еже, куда вы? Нам надо держаться труп за трупа.

Еже Машталер уходил, отдалялся от дачи Герека.

'' Может, он прав, этот Герек", подумал про себя Еже Машталер. ''Может, на самом деле там, наверху хорошо, а?'' ''Может попробовать тоже подняться, а если не понравится, то и вернуться. Как говорится, как зашли, так и вышли''.

И в этот момент он заметил прямо перед собой, у обочины дороги, старый "Запорожец". Дверь со стороны водителя была открыта, на сиденье валялась связка ключей. ''Вот и настал момент подняться наверх''. После этих слов Еже нырнул в салон автомобиля, завел мотор и поехал. Он ехал с ветерком, быстро, улыбаясь ветру, солнцу. Через полчаса он был схвачен полицией за угон автомашины и посажен в камеру на 15 суток за хулиганство. Там он сказал своему сокамернику:

- Да, я понял все, все понял. Прелесть власти в его падении, когда ее у тебя отнимают. Глупый Герек, дурак он. Ведь на троне же опасно, скользко, нестабильно. Тот, кто ползет, не падает. Я теперь понял истину, понял все. Кроме моей сумы и свободы мне ничего не нужно. Сейчас главное выйти отсюда.

Они по разному понимали свободу и власть. Мирное сосуществование никогда не было отличительной чертой человека.

ГЛАВА 13

1980-й год. О супруге иранского шаха.

На холодной нью-йоркской улице лавочник Али первый раз увидел Шаргию, свою землячку из Ирана. Он пытался ухаживать за ней, даже думал о том, как переспать с ней. Уж больно Шаргия была хороша собой. Али давно переехал в Штаты, он уже здесь обосновался, адаптировался. Шаргия приехала сюда недавно, часто озиралась по сторонам, все было для нее тут дико, утомительно. На ее удивление и робость Али снисходительно улыбался. Он был торгашом, не более. Чесался, ковырялся рукой в промежности между ногами, потом демонстративно ее нюхал, и через секунду кланялся перед Шаргией. Он влюбился в нее с первого взгляда. Другой любви не бывает. Али удивился, даже охренел, если бы узнал, что это самая Шаргия является шахской вдовой. Али многое так и не узнал. Хорошо, что не узнал, все равно он этому не поверил бы. Человеку положено знать то, что ему положено, не более. Тем более лавочнику.

18 января 1979-го года иранский шах Мохамед Реза Пехлеви отрекся от престола. После этого он некоторое время жил в США у сына, законного своего наследника. Мохаммед-младший в то время учился в Техасе и готовился стать военным летчиком. Пожив у своего сына непродолжительный период, бывший Шах Ирана, Реза Пехлеви, скончался в июле 1980 года. Его похоронили в каирской мечети Эр-Рифаи.

Супругу покойного Шаха звали Шаргия. Ей было чуть больше сорока лет, и она все еще была красива, не утратила барские замашки и грациозность. После смерти мужа она опять переехала в Штаты к сыну. Но с сыном не жила, они сильно повздорили, крепко и надолго поссорились. В тот период вокруг шахской семьи было много кривотолков. Установили, что шах после побега с Родины прикарманил около 50 миллиардов долларов и хранил их неизвестно где. Потому то за ней, за Шаргией, велось наблюдение. Выяснялись ее связи, круг общения. Якобы она хранила у себя банковские чеки на десятки миллионов долларов, а также другие секретные бумаги Ей нужен был помощник или умный советчик. Одна она пока не предпринимала никаких шагов. За ней плотно следили. Причем, первыми к наблюдению приступили сотрудники КГБ. Сама Шаргия чисто владела английским, и ей не составило большого труда поселиться в одном из жилых зданий Нью-Йорка. Это была осень 1980 года. Она потеряла все: мужа, семью, деньги, власть, влияние. Когда-то она, жена иранского шаха, общалась с женами Кеннеди, Брежнева. А сейчас Шаргия была вынуждена иногда беседовать даже с лавочником. Тем более, она скрывала, кто она есть на самом деле. ''Зачем мне лишние проблемы, итак их полно. Лучше будет, если я поживу спокойно. Надо еще показаться врачу. У меня уже давно болит левая грудь''. Ее беспокоили сильные боли в груди, но она стеснялась идти к врачу, она раньше этого ни делала. Врачи, разумеется, сами приходили в шахский дом.

 ''О Аллах, что происходит, все перевернулось вверх дном, все погибло. Я владела всем, владела почти всей Азией, а сейчас за мной пытается ухаживать этот лавочник, что живет по соседству. Я раньше многое понимала, пока мне не объяснили суть жизни. Даже маленький пень в лесу умоляет: не рубите корни, корни не рубите! А тут мой народ уничтожает такое общество''.

За ней действительно в последнее время приударял этот лавочник, который жил по соседству. Он часто открывал ей двери в парадную здания, галантно помогал ей поднимать тяжелую сумку, часто улыбаясь предлагал свои услуги. Она ему нравилась. Еще бы, Шаргия была красива, такая вся беленькая как вата. Как я уже отмечал выше, его звали Али, он тоже был иранец, переехал в Штаты давно, лет 10 назад. Он был младше Шаргии намного, ему было лет 28, не больше. Естественно, Али и понятия не имел, что живет он по соседству с шахской вдовой. Он знал, что Шаргия уехала из Ирана, но подробностей про нее не знал. И тем не менее он все настойчивее добивался ее сердца, он хотел ее, на свой страх и риск перед своей стервой-женой.

Шаргия только улыбалась, благодарила его, и попрощавшись с ним, быстро ныряла в свою квартиру.

''Вот пристал а, вот пристал. Теперь мне только не хватает претензий его жены. О Аллах, до чего ты жесток к Шаргие, как низко я пала.''

Через два дня она пришла от врача. Диагноз ужасный, даже не верится. Ей сказали, ''тебе осталось жить где-то месяц, не больше.''

Причем, сказали это все с улыбкой, мол, вот вам еще одно место скоро освобождается. То, что человек смертный, это совершенно нормально. Страшнее всего то, когда он об этом узнает внезапно. Шаргие стало страшно. Хотя нет, ей уже было все равно.

Прошел день. Стало противно все, ну почти все, что она видела на этом свете. И в один миг ее осенила мысль. Она решила покончить с собой. ''А что, зачем ждать, зачем? Жизнь-это вечное ожидание той минуты, когда дальнейшее полностью зависит от твоего одного шага. Всего один шаг, не два, не три, и все, ВСЕ!''

Она купила себе поташ (медленно действующий яд), положила его перед собой на журнальный столик среди газет и долгое время смотрела на него. Сосредоточив свое внимание на яде, она попыталась ясно представить себе смерть. А что такое все-таки смерть? Смерть внушает нам страх, она подкрадывается к нам отовсюду, держит нас за ворот. Какими только уловками не пользуется смерть, чтобы захватить нас врасплох. И все же, что такое смерть? Она думала, думала, и этим самым хотела полюбить смерть, влюбиться в нее. Суицид, это единственное средство, которое полностью, на все 100%, зависит от самого человека.

''Интересно, удастся ли мне узнать, что такое жизнь после смерти. Может, я попаду в рай, а может в ад. Кто знает? Говорят, самоубийство грех. Но Аллах меня не осудит, ибо я покидаю этот мерзкий, гадкий мир, где кругом царит подлость и зависть. Возможно я вернусь в жизнь много позже, 10 или 20 лет спустя, и опять увижу эти гадкие скучные улицы, эти мерзкие лица людей, эту гадость и людскую злобу. Тогда зачем вообще возвращаться? Смерть кажется страшной издалека, а когда она рядом, то уже не страшно. Это как мысли о тюрьме. Каземат нам кажется ужасным, но оказавшись там, человек привыкает и к нему. Со смертью дела будут обстоять не иначе''.

Поташ пролежал на ее столе еще около недели, она трогала, щупала его, нюхала, хотела понять приближающуюся смерть. Поташ тоже яд, но он действует на человека не так молниеносно, как допустим, цианистый калий, а постепенно. Таким образом, она хотела запечатлеть у себя последние мгновения прощания с жизнью. И в конце - концов все-таки решилась. Это случилось в октябре, под вечер. И в этот октябрьский вечер она наконец пошла на это.

Погода стояла отменная. Кругом тишина, грачи прилетели, скворцы чирикают, и воздух был теплый, даже слишком теплый. Умирать было приятно. Вдалеке звучал вальс, а по улице прошел жонглер, метавший в руках огненные шарики, приковав этим внимание прохожих и Шаргии. Она смотрела из окна. Окно было открыто, она в последний раз взглянула на все вокруг. На улице царила праздничная атмосфера. Вдруг ее взгляд столкнулся с взглядом Али. Он стоял рядом со своей лавкой у обочины, и смотрел в ее окно. Он даже не подозревал, что недавно Шаргия приняла большую дозу поташи, и уже готовилась умереть. Али ей улыбнулся, помахал рукой, а она отошла от окна. Ни Али, и ни Шаргия даже не догадывались о том, что за ними следит один молодой хорошо одетый парень, сидевший напротив здания в кафе. Он пил кофе и читал газету.

Шаргия горько усмехнулась, подумав об Али. ''Вот жизнь глупа. Я тут умираю, а он мне бросает многозначительные взгляды. Кому что. А может стоило бы его попробовать, а? Напоследок. Нет, нет, его жена. Мне не подобает базарить с женой лавочника. А что сейчас уже говорить? Уже поздно. Это все вчерашний день, да нет, это все осталось в прошлой жизни. Я ухожу. Скоро я обращусь в нуль, в абсолютный нуль. Все''. Она уже почувствовала сильное действие поташа. И боль в теле куда - то исчезла. Эта боль, как бы сказав ''мир прекрасен', умчалась восвояси. В ушах стоял сильный свист, перед глазами разлетались искры. Становилось одиноко, дышать уже трудно. ''Ну вот, вот она, смерть. А она не такая уж и плохая''.

Она упала на ковер.

Перед ее взором предстала сначала светлая картина: белый пароход разрезал волны, юность вернула ее на теплый юг, где на пляже был золотой песок. Кругом был праздник, дельфины стаями кружились по волнам. Потом она вернулась в какой-то дом, где было очень светло и тепло. Кто-то (а кто, она не узнала) очень тихо коснулся ее руки. Потом она вдруг очутилась в лимонном саду, где играла органная музыка. Дальше было еще приятнее. На берегу моря прохладной ночью разожгли костер, весело трещал огонь и все с улыбкой на лицах грели свои руки. И вдруг - МРАК!!!!!!! Боже, что это?

Она спускалась, или ее ввели куда-то, в какое-то помещение. Она оказалась в суде. Ну, что-то наподобие суда. Все люди в белом, кто конкретно, опять не знает. Некоторых людей в белом она узнала, это были ее родственники, которые умерли давно. Но мужа своего там она не увидела. Эти родственники говорили ей что-то недовольным тоном, упрекали ее, но что конкретно они выговаривали, непонятно. Затем появился перед взором ее покойный дед и со словами ''тебе еще рано, уходи', рукой строго указал куда-то в сторону. И ее повели. Начали спускать в подвал, она услышала стоны людей. Приближаясь, стоны усиливались, и она увидела ЭТО, как потом она об этом скажет. Это был ад, по ее словам. Перед глазами было очень много крыс красного цвета, их цвет она запомнила. Крысы что-то пищали, кричали и убегали. Короче говоря, там, в подвале, ну, или в похожем на подвал помещении, висели головой вниз тела или души. И они, эти души, тоже кричали. Крики были ужасные, будто плачут дети, которых пытают. Там было очень жарко и душно, они хотели выпить воды, просили об этом, но никто им воду не давал. Смотритель или контролер, неважно, ходил с плеткой в руках. Повернув голову в ее сторону, сказал следующее, она это запомнила: ''я же вам сказал, это не она''. Потом опять ее вели. Она очутилась в длинном и темном коридоре. Услышала голоса ангелов, которые подлетая сверху звали ее, приглашали, куда, не понятно. Но они звали ее сладко, как бы мурлыкали, или пели песню. В конце коридора оказалась дверь. Она запомнила блестящую ручку, за которую схватилась. Начала дергать, дверь чуть приоткрылась, но полностью не поддавалась. И оттуда в темный коридор посыпался свет, яркий такой свет, и она захотела еще пошире открыть дверь, но та упорно не поддавалась. Ее манило туда, она уже была готова, но вдруг все. Опять мрак. Черно-белое кино. Везде темно и холодно.