Б1, Б-2, Б-3...

16

  Первой костью оказалась собачья челюсть. Ещё через штык показалась чёрная истлевшая шерсть и вата. Дальше рыть я не стал, а положил мешок с женскими костями в яму, вылез из могилы и пошёл к ближайшим деревцам. Срубил тесаком осинку, разрубил на два куска: три метра и метр, тщательно ошкурил, сделал крест «в лапу», камнем забил для крепости пару гвоздей в серединку и ещё связал части меж собой шёлковым шнурком. Опустил длинный конец вниз, постоял у края, сняв кепку и глядя в темноту ямы.

-Простите! – сказал я им, и как-то осёкся.

  Хорошо, что в моём зале в тот момент не оказалось зрителей! Актёр не блистал талантом, не знал текст, играл без репетиции. Ему не хватало импровизации и техники перевоплощения. Пьеса оказалась дурна, зритель подался в гардероб через буфет, и пора было опускать занавес.

-Ты, дед, прости! И ты, баба, прости! И ты, пёс, прости! – негромко произнёс я, потом повернулся лицом в сторону их избушки и громко крикнул: - И вы, козы с курями, тоже простите! Все простите! Я так не хотел! Не хотел! Ну что мне ещё сказать? Вы сами всё знаете. Покойтесь с миром! И прощайте!

   Засыпал яму, потом накопал в сторонке земли и соорудил под крестом холм. Притащил из русла гранитный валун килограмм на двадцать пять и водрузил сверху. Под валун аккуратно положил иконку в прозрачном целлофановом пакетике. Штук десять камней помельче положил по периметру холма. Поужинал, и, поскольку уже совсем стемнело, раскинул своё незатейливое лежбище рядом с новоиспечённым курганом и лёг спать в двух шагах от креста.

*  *  *

  Снега ночью не случилось, и водящие хоровод вокруг креста дед, бабка, два мальчика и пёс сообщили мне, что нынче – ночь на Ивана Купала. Все они казались сотканы из молочного тумана, без точных деталей, а, скорее, схематично. Двигались они плавно, без рывков, которыми отмечаются шаги, хотя ноги их не были совсем неподвижны. Потом один из мальчиков повернулся в мою сторону голову, и я услышал странный голос, похожий скорее на звук выливания воды из большой бутыли:

-Папа думал, что ходил две недели, а тут прошло три месяца. Он не знал, что это место такое странное. Он не виноват, что мы к тому времени уже умерли!

-И ты не виноват, что папу с собачкой убил! Тут место такое! Ты прожил с тех пор много лет, а тут прошло всего три года. Или четыре. Это не просто долина! Это долина, в которой можно выжить тогда, когда нигде в другом месте уже нельзя! – пробулькала тень другого ребёнка, потом вздохнула и добавила: - Только у нас почему-то не получилось! Внешний мир пока сильнее. Но долина не виновата! Она тоже только учится жить! И растёт! Она уже доросла во-он до тех гор. Даже дальше. Тут везде время потекло медленнее, поэтому и жить тут можно не торопясь. А не как там, откуда ты приехал.

   Краем глаза я увидел у ручья какое-то движение и, повернув голову, разглядел ещё двух призраков, которые бродили у края ручья, словно бы выглядывая мальков на мелководье.

-Этих дяденек папа там похоронил! – забулькал первый голос. -  Прямо в ручье! Чтобы рыба потом хорошо ловилась! Эти дяденьки были очень злые! Они хотели нас съесть, когда еды стало мало. Папа не виноват, что их убил! И дяденьки не виноваты: они просто давно не ели! Тут никто не виноват! В этой долине никто не прав и никто не виноват! В этой долине зло не живёт! Оно сюда если попадает, то тут же убивает само себя. А добро остаётся. Это очень хорошая долина. Оставайся! Тут хорошо жить и хорошо не жить. Тут не бывает плохо!

   Двое у ручья молча выискивали что-то под берегом, не обращая на нас никакого внимания. Зато подал звук дед:

-Хошь – сходи, ихнюю могилку на метр от речки передвинь. Им там сыро видать. Не нравится! Цацы!

-Дед, можно я устал? И не буду двигать могилы, которые к моей истории не относится? – опротестовал я его предложение.

-Да шуткую я! – обозначил радость дед. – Настроение у меня нынче праздничное. Спасибо тебе от нас! Соединились, наконец! Те двое в речку на Луну глядят. Им этого для счастья – во! Ты глядел ночью на Луну в речку? То-то! Красота! Таким олухам – и такая красота досталась! Им большего и не надо. А тебе через ту пирамидку счастье будет от нас! Вот поглядишь! Как домой вернёсся – сразу отдай её своей кандидатше! Она тебя ух как ждёт! Будет тебе там обратно сюрприз!

-Мне главная награда – что от тебя наконец отвязался! А там ещё кто?

   Ниже по течению, у первых низеньких кедров, бродили ещё четыре тени, словно грибники в поисках грибов.

   Дед со своим семейством остановился, поглядел на четвёрку и задумчиво произнёс:

-У-у-у! Вот не знал! Это другие люди! Их ещё называли демоны. Они давно тут жили.

-Сто лет как они умерли, - забулькал ребёнок. - Значит, на Земле прошло лет в пять раз больше. Или в десять! Они тоже от кого-то спасались в этой долине! Как интересно! Папа, мы сможем с ними пообщаться?

-Если они захотят – сможем. Только не сегодня. Сегодня общаются только близкие. А эти – совсем другие. Не такие как мы. Демоны спасались тут от людей. Когда-то давно это была их планета. Пока не прилетели люди.

   Грибники выглядели словно неполный состав баскетбольной команды: все как один высокие, худые, с длинными светлыми волосами, забранными на затылке в хвосты. Одежда – свободные кафтаны ниже колена и вполне модные мягкие кожаные сапоги. Мне почему-то сразу подумалось, что все эти годы они ищут не грибы, а пятого товарища. И ещё подумалось, что если в такую ночь прогуляться по этой долине, то можно встретить много загадочного народа.    

   С первыми проблесками зари, когда небо перестало быть иссиня чёрным, а на востоке погасла первая звёздочка, Плёс негромко завыл, и все тени разом исчезли. Луна вошла в нормальный ритм, замерев над долиной как раз в том направлении, куда мне предстояло уходить. Надо мной на фоне светлеющего неба уходил в зенит огромный, кривоватый, но лично мною воздвигнутый во искупление всех моих грехов крест.

*  *  *

  Как только немного рассвело, я позавтракал и отправился в обратный путь. Мне хотелось домой. Нормально выспаться, нормально поесть, помыться и выпить холодного пива. Я провонял дымом, потом, оброс щетиной, у меня болели ноги и спина, слепень больно укусил в шею, а в довершение нынче утром я выдернул из живота присосавшегося клеща.

  Идти домой всегда проще. Под гору, с полегчавшим рюкзаком, по известной дороге. Поэтому мне потребовалась лишь одна ночёвка у костра прежде чем я вечером второго дня оказался в посёлке. К моему удивлению, расписание автобусов за эти несколько суток успели поменять. Я планировал уехать в десять вечера, но оказалось, что транспорт отходит лишь в двенадцать. Я поинтересовался у кассирши – почему поменяли расписание? – но она лишь подозрительно посмотрела на меня сквозь маленькое окошечко, пожала плечами и протянула билет и сдачу.

   Просидев три часа на траве около станции, я едва не уснул, и когда зашёл в автобус – усталость подкосила меня словно пуля. Я едва успел подумать, что если даже у меня во сне упрут рюкзак, то ничего ценного в нём нет: пара банок каши, лопатка, одеяло да коврик.

   Когда я проснулся, рюкзак был на месте, а автобус стоял на железнодорожной станции. Через полчаса я пересел во второй вагон электрички, ещё поспал, а когда окончательно пришёл в себя, то понял, что еду уже по столичному пригороду. Через час я подходил к своему дому. Сосед с каким-то близнецом - ханыгой сидел на лавке около подъезда и, увидев меня, пьяно изумился:

-Уау! Сосед нарисовался! Тебя где носило, чертяка? Тебя тут искали! С тебя пузырь!

-В командировку ездил! – не задерживаясь около вонючек буркнул я и вошёл в подъезд.

   Отомкнул ключом дверь своей гостинки, бросил в прихожей рюкзак, прошёл в комнату и устало повалился на диван. Через десять минут отключки я понял, что в комнате пахнет застоялым воздухом, канализацией и пылью. Пыли действительно оказалось повсюду столько, что вся мебель стала одного цвета! Вода в сифонах на кухне и в ванной высохла, и оттуда тянулись не самые аппетитные запахи. Я открыл окна, включил воду и долго принимал душ. Потом достал из стола мобильный телефон, но тот оказался полностью разряжен и решительно отказывался приниматься за работу даже после того, как я подключил его в сеть. Часы на стене остановились. Мало того: какой-то шустрый паук свил вокруг них три этажа паутины, никого не поймал и умер под часами голодной смертью! Паутина оказалась также около унитаза и даже внутри моего пустого отключенного холодильника!

  Я смолол кофе и кое-как выпил свою обычную кружку. Желудок в походе усох, и организм еды не требовал. Конечно, по-хорошему надо было брать тряпку, наводить порядки, нести в ремонт телефон, идти в магазин, но передо мной на пыльном столе стояла сине-белая идеальная пирамида, словно предмет из иной реальности. Банально заниматься вытиранием пыли после такого путешествия я счёл кощунством. Начинался новый этап жизни. Для меня это был даже не новый год, а новый то, что бывает в жизни человека максимум четыре раза. Вытирать в данной ситуации пыль – это всё равно что первый и последний раз приехать в Мексику, и, вместо того чтобы рвануть к древнейшим в мире пирамидам – спросить: где тут у вас туалет?

  С чего начать новый круг? Что выпить и какой задвинуть тост? Я закрыл глаза и вспомнил несколько встреч своих новых годов. Большинство начиналось с пошлых пожеланий счастья и здоровья. Какие-то в мою геологическую бытность  – с тоста: «За тех, кто в поле!». Пару раз под бой курантов я валил кого-то на кровать, и эта кто-то в экстазе орала: «Что? Так его и проведём?!» Где сейчас хотя бы десятая часть тех пожеланий? Нет, всё не то.

  Я прошёл по комнате пять шагов вправо, повернулся на сто восемьдесят градусов через левое плечо и сделал пять шагов влево. Около стены на полу, скрытые слоем лунной пыли, проступали белым по серому плохие рисунки импрессионистов. Судя по деталям, сосед с пятого этажа ещё раз поменял прокладки на вентилях. Но когда это успело высохнуть и запылиться?

   Мысли бились то о вечное, то - о бренное. Картина перед глазами продолжала взлягивать, и моё сознание из предыдущего круга пыталось разобраться в нелогичности вещей реальных, тогда как новое сознание на реальность уже смотрело как на некую субстанцию, которая имеет значение большое, но не решающее. Это раздвоение мешало мозгам сосредоточиться. Я знал, что, приезжая с полевых работ, геолог с недоумением берёт в руки некие деньги и идёт в магазин менять эти странные предметы на еду. Ведь без денег он жил четыре месяца, и эти месяцы были самыми счастливыми в году. Ценности там и тут разнились кардинально, но, уткнувшись в пыль, паутину и смытую штукатурку, я окончательно понял, что по-разному в городе и в той долине воспринимаются не только деньги и чувства, но и само время.

  Я подошёл к телевизору и хотел по привычке его включить, но вдруг понял, что делать этого ни в коем случае нельзя, потому что моё жизненное пространство тут же зальёт чьё-то напористое лживое продажное мнение, которое будет безжалостно корёжить моё реальное «Я». И ещё я понял, причём с ужасом, что много лет это продажное лживое мнение корёжило моё «Я» как хотело. Так с чего же начать свой последний круг?

   Взгляд упёрся в сине-белую вещь, которая, стоя на столе, словно источала дух иного места с иными понятиями добра и зла. Вот с неё, видимо, и следовало начинать. Я поднял камень, взвесил его в руке, зачем-то приложил к уху и тут же определился с дальнейшими действиями: первым делом необходимо съездить к Т-9 и рассказать ей некоторые детали последних дней. Она со своим сдвигом на разной эзотерике – единственная, кто не сочтёт меня сумасшедшим или хотя бы сможет дослушать до конца историю, которая больше смахивала на горячечный бред. Тем более, что дед велел вручить пирамидку именно ей, а ни кому-нибудь другому. По правде говоря, я ещё не решил окончательно: дарить ей эту вещицу или просто показать? Изделие казалось мне настолько законченным, лаконичным, совершенным, что его место было не на заваленном хламом столе Т-9 и не на моём компьютерном столике ценой в три тысячи рублей на распродаже, а как минимум – в краевом музее геологии.

   Я открыл комод и с удивлением обнаружил, что в верхнем ящике нет моей любимой синей адидасовской футболки. Это не показалось бы странным женатику: дочь прибрала, жена унесла в прачечную, мать пустила надоевшую вещь на тряпки. Но я-то знал, что эта футболка уже пять лет лежит в этом ящике и нигде больше лежать не может! Это была именно та футболка, которую нюхал Байкал во время моей первой ночёвки в тайге. Где же заканчивается в этой жизни реальность и начинается нечто иное, что не объяснить законами физики, но которое, чёрт возьми, происходит со мной сплошь и рядом!

   К счастью, проблем с одеждой не возникло: я всю жизнь ношу только футболки и джинсы, поэтому у меня нашлась ещё дюжина футболок и четверо джинсов. На улице стояло полуденное пекло, столь нехарактерное для середины августа. Или сейчас не август? Глянув через окно на градусник, я обнаружил, что новый дом не просто окончательно закрыл от меня церковь, но уже сделан весь включая синюю крышу, и, видимо, сдан в эксплуатацию: на некоторых окнах уже висели шторы, на балконах стояли где велосипед, где лыжи, где-то сушилось бельё! Вот это скорость! Давно я, видать, не обращал на него внимания!  

   Я глянулся в пыльное зеркало и решил, что недельная седая щетина мне к загорелому лицу, и бриться не обязательно. Бросив в сумку пирамидку, я подался на остановку. Доехав на автобусе до нужной улицы, я подошёл к её подъезду. Там шёл ремонт. Через прижатые мешками с мусором двери туда-сюда сновали строители. Я поднялся на второй этаж и позвонил в дверь. Т-9 открыла, даже не спросив своё традиционное «Кто там?» и замерла в параличе, глядя на меня.

-Привет! – сказал я, неуверенно переступая порог и чувствуя каким-то местом, что и тут всё не так и не спроста.

   Женщина отступила на два шага назад. Вид у неё был такой, словно перед ней явился голый Хануман с базукой.

-Чего стряслось-то? – в полном недоумении от такой реакции развёл руками я. – Зарплату тебе что ли подняли? Теперь можно не здороваться?

-Я думала – это муж! Ты откуда взялся? – выдавила наконец она.

-Кто?! – переспросил я.

-Муж! Я замуж вышла, - на её лице наперегонки носились изумление, страх, любопытство и неверие в происходящее, - ты уходи наверно! Вдруг муж придёт! Мало ли что может про нас подумать? Ты же исчез, вот я и … ну… не всю же жизнь тебя ждать в конце концов! Имею я право жить как все или нет? – её голос пошёл на повышение.

-Какой муж? Ты о чём гутаришь? Это я! Эй! Я в тайгу на неделю уезжал. Вот, подарок тебе привёз! Камень судьбы! Ты же камнями интересуешься в последнее время? А этот камень не просто камень, а сейчас расскажу что за камень!

   Я полез в сумку, а она, глядя за моими манипуляциями, отступила ещё на шаг в глубь коридора. Когда на моей ладони оказалась пирамидка, я вытянул руку вперёд и шагнул к ней:

-Вот! Оникс! Держи! Ты же заказывала! И, может, расскажешь толком…

   Когда между нами оставалось каких-то полметра, она с перекошенным лицом внезапно схватила с моей ладони камень и что было силы ударила им меня в висок. Потом секунду постояла, словно не понимая, что случилось, взвизгнула, бросила оникс на пол, кинулась в туалет и захлопнула за собой дверь. Я ещё услышал, как она щёлкнула щеколдой, которую я там приделал пару лет назад, а потом взялась двигать к дверям стиральную машинку.

   Я зажал висок рукой и почувствовал, как сквозь пальцы на пол льётся кровь.

-Ты меня, кажись, того! Убила! – стараясь говорить спокойно сообщил я, целясь голосом в дверь туалета.

-Откуда ты взялся? – заорала Т-9 из-за двери таким голосом, словно не было у неё за плечами кандидатских корочек. – Пропал на год! Искали его с милицией! Мне тут целый допрос учинили! Твоя дочь приезжала! С работы звонили! Откуда я знаю - куда ты снова делся! Все нервы вымотали! Я уже замужем три месяца между прочим! За приличным человеком слава богу! За иностранцем! И вдруг снова ты! Я про тебя и думать почти забыла! Ещё с камнями припёрся! Выкинула я их все на помойку давным-давно! Уходи немедленно! Хватит мне твоих визитов! Всё! Нету меня для тебя! Нету! Мы вообще собираемся уезжать к нему в Вильнюс!

   Я смотрел под ноги и бесстрастно наблюдал, как обломки оникса окрашиваются красным и тут же исчезают. Не дослушав её истошный речитатив, я закрыл за собой дверь и вышел на улицу. Светило солнце. Шумел дизелями проспект. Всё плечо и бок у меня оказались залиты кровью, и я пожалел, что надел светлую майку. Идти в таком виде по городу было как-то неприлично. Захотелось посидеть в теньке и съесть мороженого. Влево от дома метрах в ста начинался тупик, заваленный мусором, забитый приспособленными под гаражи контейнерами и ржавыми остовами «Москвичей» и «Дэу». Зажав платком висок, я кое-как добрёл до ближайшего кузова, лёг на траву в его тень и понял, что сюрприз удался на славу, а счастье – не за горой. Кровь не останавливалась, голова кружилась, и левая рука отказалась держать платок сразу, как только моя спина коснулась земли. Я переложил платок в правую и снова прижал насквозь пропитанную красным тряпку к голове. «Аптечка в тайге кроме лейкопластыря не пригодилась. А тут нужна – и нету! Что называется – воды подать… минералки… Странно жил. Странно помер. Значит – всё правильно. Второй круг замкнулся. Третьего не будет. И никого рядом нет».  

Ты — шахматы. В тебе лишь чёрно-белость,

Углём по снегу, злостью по добру...

Есть Ад и Рай, а прочее — лишь серость.

Ты вечно жив, а я сейчас умру...

*  *  *

  Когда занавес закрылся, свет погас и затихло в фойе, я медленно поднялся из бутафорского кресла и тихо, чтоб не было эха, молвил:

- Забавная штука – жизнь! Не пойму, повезло мне жить в страстях и страданиях, или это наказан я за прегрешения? А, может, это ещё не страдания? И страдания поджидают меня вон за той огромной дверью? Чудны дела твои, господи! Я у тебя никогда не спрашивал - за что? Лишь - когда? И вот теперь я знаю ответ хотя бы на этот вопрос. Ныне! Именно так, как заслужил! Ты снова прав, бородатый! Принимаю!

  Я спустился со сцены в пустой зал и побрёл вдоль рядов кресел, с каждым шагом приближаясь к единственному оставшемуся во мраке ориентиру: подслеповато светящейся табличке с надписью "Выход". Примерно посередине зала ко мне подошли два человека в белых халатах, оба похожие на деда. Только один был дедом лет тридцати, а другой – он же, но постарше, лет примерно сорока пяти. Дубльдед лихо подкатил ко мне каталку на колёсиках, и один из них, тот, что постарше, то ли приказал, то ли предложил:

-Ложись! Довезём! Всё равно по пути!

-Вы доктора? – недоверчиво поинтересовался я. - И куда нам с вами может быть по пути? До Вильнюса? Я, кажись, помер. Так что уже не ваш клиент.

-А мы бывалые доктора! Мы и с того света народец иной раз вытаскиваем!

-Не-е, - ласково отвечаю я им, - Вы - не бывалые! Вы - небывалые! А раз - небывалые, то и вытаскивать меня вам не надо! Видел я ваши методы! Медицина тут бессильна! Да и не хочу я уже никуда! Устал! Надоело! Два круга – это, оказывается, очень много. Я – спринтер, а не стайер. Двух кругов хватило за глаза. Не рассчитал. Спёкся.

-Ну, кого-то вытаскиваем, а кому надоело – наоборот! Ложись! Хуже-то не станет! – ласково, словно предлагая  кредит пенсионеру под семьдесят пять процентов годовых, предложил тот, что помоложе.

-Знаешь, почему Пётр Первый женщин в армию не брал? – серьёзным голосом поинтересовался я у них, отталкивая ногой труповозное транспортное средство. – Они команду «Ложись!» неверно понимали! Валите колбасой! На своих доберусь! 

   Те переглянулись. Потом один покрутил пальцем у виска и громко произнёс:

-Клиент – редкой породы долбоёб! Лечению не подлежит! Только в морг! - и они ушли обратно за кулисы.

   Я пошёл мимо рядов пустых кресел. Б-1, Б-2, Б-3… Каждое кресло имело свой буквенно-цифровой код, цвет и размер. Одни кресла оказывались пошире соседних, другие – повыше, одни – почти новые, но чаще – с прорехами, плохо пришитыми заплатами, а какие-то даже без подлокотников. Это были не стройные ряды, а набранные где попало и составленные как попало разномастные кресла и стулья. От чёрного до розового, от двухместного раскладного до банкетки. Но все они были одинаково пусты и холодны настолько, что при одной мысли о том, что на них можно сесть, меня пробивал озноб.        

  На самом последнем ряду, прямо около прохода, на синем кресле с биркой Б-34 сидела какая-то соломенноволосая древощепина.

-Молодой человек, с вами можно познакомиться? – обратилась она ко мне, когда я почти поравнялся с ней.

-Это кто тут у нас такой нарядный? – удивился я. - Начнём с того, что я давно не молодой. А с недавних пор уже и не человек. Так что попытаться сам бог велел! Хотя смысла в этом не вижу. Ты, вообще, давно тут сидишь? Подглядываешь, как я трон примеряю и с партнёрами беседую? Некрасиво с твоей стороны! Трон, конечно, не унитаз, но всё-таки могла бы для приличия похлопать в две ладоши! Или в одну! Накрайняк посвистеть! Билетик хоть бы купила! Программку!

-На тебя билетики никто до меня не покупал! Так что я не рыжая – деньги зря тратить!

-Ты не рыжая? – я даже засмеялся. – В зеркало-то глянь! Тебя для большой советской энциклопедии можно фотографировать для статьи «Веснушки, конопушки и прочие дерматологические забавы матушки-природы». Для десятерых делали, а одной достались. Кстати, у меня и фотоаппарат есть.

-Я не рыжая! Я – солнечная! – не унималась не рыжая, а солнечная. – Фотоаппарат – это хорошо. Позировать я люблю! А ещё я умею штопать оторванные карманы и знаю, где продают майонез по пятнадцать девяносто!

-Не густо, - махнул я рукой и уже потянулся рукой к заветной двери. - Пожелай мне удачи, конопатая! Там, за дверями, меня вряд ли ждут с цветами. Уж раз тут ничего хорошего нет, то там – и подавно!

-Я ещё умею машину водить! – не унималась древощепина, пропуская мою просьбу мимо ушек. – Три дня назад права получила, и всего два раза попала в аварии.

-Неплохо для начала! – похвалил я.

-Ещё я умею создавать маленькие ячейки общества и молчать весь вечер с умным видом. Думаю, что умею. Пока не пробовала. Ещё знаю, что клопы бывают большие, средние и маленькие. И ещё совсем крохнутые. И умею стряпать пироги с печенью. Большие, средние и маленькие! – затараторила она.

-А крохнутые?

   Я стоял на самом пороге чего-то важного, а эта жирафа отвлекала меня разной ерундой. Но странное дело: мне приятно было пообщаться хоть с кем-то живым, прежде чем открыть последнюю дверку. Просто остановиться и неторопясь поболтать о мелочах, как Том Сойер с Гекльберри Финном. Хоть раз в жизни, хоть в самом её конце сделать что-то неторопясь! Не потому, что – надо, а потому, что - хочется!

-Не! Крохнутые – не умею. Крохнутые стряпать долго. Зато я умею бить ногой в голову и танцевать топлесс!

-Продемонстрируй! – не поверил я.

   Б-34 встала, врезала мне ногой в голову как раз туда, куда Т-9 ударила пирамидкой, а потом станцевала почти без всего.

-Действительно! Настоящее ногоприкладство! – удивился я, но потом догадался: - А-а-а, ты, наверно, спортсменка!

-Мастер спорта СССР! – подтвердила соломенная.

-А мастер какого спорта? – затупил я.

-А догадаться не судьба? – улыбнулась та. – Сижу перед тобой на шпагате битый час! Гимнастика! У меня размах ног – два десять! Хотя ноги каждые в отдельности – по метру. Откуда ещё десять сантиметров каждый раз берётся когда раскладываюсь – сама не пойму!

-Мои поздравления! – я пожал её крепкую ладошку ноги. – Приятно было познакомиться, но у меня башка пробита, так что пора валить. А то на кладбище прогулы поставят. Неприлично получится. Люди яму копали, гроб сколачивали, старались. Хирургу ещё вскрытие делать, а время уже – три.

   Я взял под козырёк и повернулся к двери.

-Стой! – заорала Б-34, вставая со шпагата. – Я ещё умею с тобой жить!

   Я в этот момент потянул ручку. Дверь была хорошо смазана и легко, без скрипа подалась наружу. Ею явно часто пользовались. Снаружи потянуло ладаном и прохладой, и какой-то бесполый голос издалека заблажил давно заученную речь:

-Встречаем заблудшего сына нашего Геннадия, воздаём ему за грехи его, ибо нехуй ему было грешить беспрестанно и хороводы водить с разной нечистью. Но отныне…   

-Да брось ты! – громко сказал я и понял, что меня услышали по обе стороны двери.

-Честное слово даю! Умею! – пискнуло из-за спины.

-Ты язык-то особо тут не распускай! – задушевно донеслось спереди, а вслед за этим раздался какой-то громкий многочисленный шорох то ли одежд, то ли крыльев.

   А, может, это заработала какая-то огромная душедробильная машина. Я как раз недавно по телевизору видел рекламный ролик про такую!

   Я повернулся к соломенной и увидел, что на её огромные синие глаза навернулись огромные серые слёзы.

-Честное слово сумею! – тихо повторила она.

-Никто не сумел, а ты сумеешь? Сказки бывают только в сказках, барышня! Со мной даже тараканы не уживаются! Тебе что – живых мало? На кой я тебе? Удары ногами в голову нарабатывать?

-Я тебя люблю! – сказала Б-34, и первая огромная капля, преодолев немалое расстояние от её глаза до пола, гулко стукнула о пыльный ковролин. – Я – вытяжка всего доброго и светлого из тридцати четырёх разных женщин! Квинтэссенция доброты и сострадания при полном отсутствии лицемерия, корысти и злобности! Со мной тебе будет хорошо! Хоть живому, хоть наоборот. Но лучше всё-таки живому.

-Ты дверь-то не держи открытой! Пружина чай не казённая! Из-за таких как ты менять не успеваем! Туда или сюда? Обед через полчаса, закрываемся скоро! В дверях не толпись! – вразнобой заголосили с той стороны, выказывая ангельское нетерпение.

-Тут девушка меня любит и плачет! – крикнул я в щель, нервно улыбаясь по старой живой привычке. – Странное сочетание! Не могу же я психическую бросить вот так! Как-то не по-людски получится! Плюс выпал шанс тряхнуть напоследок стариной!

-Ты уже всё давно вытряхнул! Ишь, молодец! Старину тряхнуть решил! Тут вам не райсобес! И не жэкэо какое! Так такие дела не делаются! Это вам что – шутки? Люди готовились, копали, сколачивали! Время – третий час!– недовольно заскрипели разные голоса, а потом один баритон, выделяясь своей дьяконовской раскатистостью, в приказном тоне скомандовал: - Гена! Заходи и закрывай за собой дверь! Не май месяц на улице! И потом – она самая обыкновенная баба, а ты в прошлом - самурай! Так и быть: нальём тебе пива на посошок!

-Ты жэкэо не трожь! И вообще - пошли вы со своим пивом! Нахер его себе налей! Там гормоны! Маттаку ундзари ситэ симата! Ватакуси но сэки ва коко дэс!– грубанул я и отпустил ручку.

   Дверь с тихим щелчком затворилась, запахи и звуки мгновенно исчезли, зато на месте ушиба сильно заболела голова.

-Рассказать тебе страшную историю о том, как хорошая девочка полюбила плохого мальчика? – пробормотал я, хватаясь рукой за висок и стараясь удержать равновесие.

  Голова заболела так, что глаза сами собой закрылись. Но я чётко осознал, что кровь из раны уже не сочится, а какие-то ловкие руки порхают вокруг моего лица, словно большие прохладные бабочки.

-Я не люблю страшные истории! Я люблю яблоки, васильки, шоколад с орешками и танцевать. И ещё травяные чаи и петь караоке. Не люблю запах пива и табака. Ты же не пьёшь пиво? В него, говорят, гормоны какие-то добавляют! А ещё я люблю ходить в театр, качаю пресс и помогаю маме на даче!

-Интересно было бы глянуть состав той сборной, из кого тебя вытянули! – задумчиво протянул я и вдруг захотел вновь открыть огромную дверь, но той и след простыл. Вместо неё рука уткнулась в мятую стену старого пятитонного контейнера.

-Бьюсь об заклад, что ты свободно говоришь по-немецки и на эсперанто, любишь химию и маленьких собачек, в детстве перед сном читала учебник гражданского права, а по выходным торгуешь на базаре обоями? – без надежды в голосе простонал я.

-Ты спятил? – её глаза сделались уж вовсе до неприличия большими.

   Она померила мне пульс и уже спокойнее добавила:

-Точно спятил! Я и забыла! У тебя же дырка в черепе! Ничего. Вот рожу тебе девочку – всё сразу пройдёт!

-У меня их и так уже две! – выказал я попытку к сопротивлению.

-Бог любит троицу! – сурово приструнила меня Б-34.

-Ну ладно, - подумав тридцать четыре секунды, сказал я солнечной вытяжке, - коли такое дело – пойдём! Хотя бы чисто из любопытства провожу тебя до угла. Всё лучшее выжали в один флакон – и мне! Первый отжим! Я в принципе не против! Хотелось бы только узнать: кому достался жмых? Не завидую я тому парню! Что же он мог такого натворить? Голова вот только у меня немного - того. Ещё в детстве сестра об батарею уронила. И с тех пор всё хуже и хуже. Думаешь - прорвёмся?

-Прорвёмся! – уверенно сказала конопатая. – Починим для начала твою голову! Наскоро я тебя уже перевязала, а недалеко у меня «Toyota» запаркована. В багажнике есть аптечка и набор накидных ключей для головы. По дороге позвоню знакомому волшебнику. Тебя надо набить свежей соломой, вставить сердце, смазать шарниры и выпить храбрости!

-Выпить для храбрости – отличное предложение! С этого и надо было начинать! Кстати, у меня скоро юбилей, а я давным-давно не пил «Мадеру»!

   Мы взялись за руки и пошли чинить мою голову.

*  *  *

      Карпов Г.Г.   г. Красноярск. 2 декабря 2014 года

P.S. Стихи выделенные курсивом принадлежат перу Т-9