Б1, Б-2, Б-3...

14

-Извините, но мне добавить нечего! – подтвердил я. - Что-то где-то хорошо горит. Это тем более странно, что два часа назад тут всё тонуло!

-Понятно! – коротко ответили мне, и буквально через семь минут я увидел сквозь жалюзи жёлто-синие перемигивания.

   Я открыл второе окно, оделся, не дыша пробежал длинным задымлённым коридором и выскочил на улицу. Ни в комнате, ни в коридоре дышать было уже совершенно нечем.

-Вы нас вызывали? – спросил меня кто-то из пожарных.

-Да, я! – подтвердил я.

-Мы обязаны пройти в вашу квартиру. Проверить на наличие пострадавших или причины возгорания.

   Я открыл ему дверь в подъезд, и командир, едва глянув внутрь, сообщил своим по рации:

-Порошок где-то сработал! Смотрите в нижних помещениях, я пошёл на первый!

   Двигался он быстро, но без суеты, готовый к любым неожиданностям и явно повидавший такое, что про этот выезд он завтра вряд ли вспомнит. Он зашёл в мою квартиру, спросил – есть ли тут кто-нибудь ещё, открыл дверь в туалет, выпустил клуб дыма и поинтересовался: что за контора подо мной? Я сказал, что офис какой-то фирмы. Название есть на вывеске, а больше я про них ничего не знаю.

-Видимо, у них сработала порошковая система пожаротушения. Сейчас будем разбираться. Ничего страшного. Вы только проветривайте помещение подольше! Ну и пыль потом конечно протрите!

   Я вышел вместе с ним на улицу. Стояла прохладная летняя ночь. Два пожарных «ЗИЛа» эффектно перегородили весь двор. В окнах начали зажигаться огни, обеспокоенные тётки интересовались из окон – чем это пахнет и не пора ли бежать на улицу с деньгами и документами. Пара брандмейстеров переговаривалась с кем-то по телефонам, то и дело поглядывая на табличку на дверях злополучного офиса. Примерно через полчаса подкатил пожарный «Соболь», из которого лейтенант вытащил заспанного взъерошенного дядьку со связкой ключей, который пошёл открывать двери полуподвала. Из дверей вырвался огромный клуб знакомого коричневого дыма в форме головы.

-Точно в августе? – спросил меня клуб. – Нам надо чтобы точно знать! Чтобы Венера с Юпитером из Водолея успели выйти. А то ты скажешь – в августе, а сам даже не знаешь – в каком часе родился! Это уже не гороскоп, а глоба какая-то вместе с джуной вперемежку!

   Я уже открыл рот для длинной тирады на тему, что ещё один вопрос про август – и я туда вообще ни ногой, как из дверей двое парней с мощными фонарями, в противогазах, касках и брезентовых куртках вытащили того мужика, что недавно прикидывался дедом. Третий служивый выкинул на улицу огромный дымящийся полусгоревший картонный ящик с новыми резиновыми сапогами, следом от хорошего пинка вылетел самодельный обогреватель типа «Козёл». Потом появился из дыма сам служивый, снял противогаз и со скукой в голосе доложил старшему:

-Коробку с обувью сушили видать! Там всё мокрое и лужи на полу. Этот поставил коробку сушиться да, видать, уснул. Может, пьяный. Может, коробка сама на обогреватель упала. Сапоги какие-то загорелись. Дознаватель утром лучше разглядит. Не видно ничего. Порошок хорошо сработал! Сторож живой?

   Деду всё это время делали искусственно дыхание в салоне «Соболя». Сквозь открытую дверь я видел, как здоровенный усатый дядька раз за разом давил ему на рёбра, потом одевал на лицо кислородную маску, делал что-то ещё, но вскоре утёр пот и махнул рукой:

-Не, двухсотый! Ментов надо, а не скорую! Он, видать, с час как помер. Вон, синеет уже. Странно! И дыма-то не так много! Может, с сердцем что? Вскрытие покажет!

   Я подошёл ближе к «Соболю» и посмотрел на синеющего деда.

-В августе, дед! В августе ждите! После четвёртого! Железяка! – тихо сказал я и пошёл домой.

   Перед самым подъездом дорогу мне перебежал огромный чёрный, похожий на бегемотика кот. Появился из темноты и исчез в темноте, на секунду мелькнув в свете подъездного фонаря. Я остановился перед незримым чуром, подумал, и с каким-то удовольствием мазохиста, даже не поплевав за плечо, перешагнул через свой Рубикон.  

   Навзничь повергая культуру пития, на другой день я запивал пивом «Мартини», перемешанную в кастрюле с водкой в пропорции – «Куда там нафиг до наших ихнему Джеймсу Бонду!»: большой пузырь на мерзавчик. Перемешал, но не взбалтывал. ППШ была в шоке, когда я утром рассказал ей подробности вчерашнего вечера и ночи. Они, открыв утром магазин, чуть в обморок не свалились, увидев на всех товарах, полках и на полу равномерный коричневый налёт. Тут же вызвали дирекцию, всех техничек и продавщиц из отгулов и запоев и закрыли магазин на технический перерыв. Меня ППШ вначале тоже впускать не хотела, но я сказал, что знаю страшную тайну ночного происшествия, и меня обступили черноволосые сёстры-близнецы в синих халатах со швабрами наперевес. Рассказав всё что знал, я взял магарыч и на все выходные уехал в Бухару. Неторопясь стёр коричневый порошок с мебели, вымыл пол, вытряс постельное бельё. Потом посмотрел пару каких-то итальянских фильмов. День это был, или ночь, или уже следующий день – значения не имело. Я просыпался, выпивал стакан, что-то делал, что-то смотрел, снова падал на диван и, засыпая, бормотал:

-В августе, дед! Я понял! Пора ставить точки! В августе приеду! Замётано!

*  *  *

   К поездке я готовился тщательно. Можно даже сказать, что ни к одному свиданию я не готовился так долго и скрупулёзно, как к свиданию с мёртвой женщиной. Несколько раз слазил с рюкзаком, гружённым бутылками с водой, на ближайшую сопку. Первый раз показалось совсем тяжело. Ноги не шли в гору, сердце трепыхалось где-то во рту, донимали комары, болели плечи. По дороге я выпивал добрую половину воды из бутылок и потел как ш***а в церкви. Потом стало легче. Я перешёл на зелёный чай и кефир по вечерам, покачался на турнике и быстро скинул пару фунтов с пупка. Одновременно шёл процесс закупки необходимого такелажа для ночёвок в лесу. Я прикупил новые берцы, котелок, коврик, спальник, набрал два десятка банок тушёнки и каши. Взял пачку чая и переработал на сухари три булки чёрного хлеба. Одолжил у товарища сапёрную лопатку. Насколько далеко вперёд продвинулись технологии! Спальник, что раньше весил десять килограмм – теперь весил два. Я даже поначалу решил взять с собой небольшую палатку, но потом решил ограничиться куском целлофана на случай ночёвки под дождём. Как ни странно, у меня оказался ещё жив тот самый противоэнцефалитный костюм, в котором я ходил в злополучный маршрут. И рюкзак был тот же самый! И даже сделанный из рессоры нож! Уйдя их геологии, я пользовался этими вещами только для выездов по грибы и на шашлык. Не было лишь моего карабина марки КО-44 за номером ОС 6445. Поэтому на случай встречи с медведем я затарился пятью новогодними хлопушками, хотя о такой опасности почти не думал. Давно было понятно, что умру я не в когтистых кровожадных лапах, а в наманикюренных кровожадных ручках. Приготовил аптечку. Купил в церкви дешёвенькую иконку святой девы Марии размером примерно десять на пятнадцать сантиметров. На непредвиденный случай оставил на работе конверт, где описал свой маршрут. Попросил секретаршу открыть только в случае, если я в сентябре не появлюсь из отпуска. Секретарша оказалась крайне взволнована сопричастностью к какой-то тайне, часто задышала и заговорила шёпотом, и я даже засомневался – не кинется ли она читать моё письмо нынче же вечером. Пришлось наплести какую-то чушь про специальное задание от генеральной прокуратуры. Не знаю – поверила она мне или нет, но поклялась, что неприятности ей не нужны, и что письмо пролежит в моём столе весь отпуск в том виде, в каком я его туда положил.

   Я просмотрел расписание поездов и обнаружил, что туда, куда я направляюсь, из города ходит электричка. Ехать на ней немного дольше, чем на поезде, зато почти вдвое дешевле, и она прибывает на место ночью. От станции ходит автобус, который как раз под утро приезжает в тот посёлок, от которого мне придётся добираться дальше своим ходом через перевал и потом вдоль речки больше семидесяти километров.

   В назначенный день я хорошенько выспался, неторопясь собрался, посидел минуту перед выходом и поехал на вокзал. Ни о чём другом кроме поездки последние две недели думать я не мог. Ожидание смерти хуже самой смерти. Предвкушение праздника лучше самого праздника. Я находился где-то между этими двумя состояниями. Должно было случиться нечто такое, что поставит точку в самом непростом периоде моей жизни. А может – и на ней самой. Некий водораздел, на который я обязан забраться и посмотреть в другую покать: что там?

   Чтобы не толкаться с огромным рюкзаком в автобусах, до вокзала я доехал на такси и встал в очередь в кассу. Рядом в ларьке продавался какой-то мусор вперемежку с макулатурой. Туда-сюда сновал разнокалиберный народ, несло пирогами, туалетом и кофе-по-ведёрному. Из динамика сообщили о надвигающемся скором из Иркутска. На перроне в ожидании электропоезда толпились бабушки и немного дедушек. Совсем немного – людей моего возраста и моложе. Примерно тот же контингент, что стоит в очереди к окошечку кассы, где принимают оплату за коммунальные услуги: шестьдесят три процента – пенсионерки, остальные тридцать семь приходятся на пенсионеров, работающих и иждивенцев. Разговоры – о капусте, помидорах, давлении, артрозе, валидоле, маалоксе, внуках, правнуках, тонометрах, похоронах. Мне в лицо то и дело прилетали клубы сигаретного дыма. Голубь, распушив облезлый хвост, нагло преследовал голубку, гоняя бедную по грязным шпалам, пока оба не взлетели, едва не попав под колёса иркутского экспресса. Воробьи дрались за какую-то грязную корку лаваша. Шла обычная вокзальная жизнь.

   Моя электричка пришла точно по расписанию, и я первым запрыгнул во второй вагон. Сел у окна на теневую сторону, потому что с солнечной стороны припекало не на шутку. Днями стояла жара почти тридцать градусов, а ночи уже становились прохладными. Народ расселся по скамейкам, распихал сумки и рюкзаки, и состав тронулся. Через пять минут подошла кондукторша с просьбой показать билет. Просьбу свою она высказала таким служебным тоном, и сам голос у неё был такой безликий, что я, протягивая билет, даже не посмотрел в её сторону. В поле моего зрения попало лишь её левое колено. Это было самое несексуальное колено из всех, что я видел в жизни. На этом события кончились и время остановилось. Электричка шла без большинства остановок. Пытка бабушками продолжалась недолго. Половина их испарились из вагона в течение часа, и сразу сделалось заметно тише и даже прохладнее. Перестали говорить все одновременно, не находя общей темы для разговора, но твёрдо зная, что события их жизни главнее и значимее, чем у собеседницы. Семидесятилетние перестали учить шестидесятилетних готовке вареников и мытью окон. Перестали кивать головами, делая вид, что друг друга слушают и полностью поддерживают точку зрения рассказчика.

  Какие-то люди входили на очередном полустанке, ехали час – два, выходили, сменяясь другими. Моими соседями становились то мутноглазая бабушка, то хромоногий дедушка, то пропахший мазутом рабочий в оранжевом жилете на голое тело, то парнишка в наколках на плечах и пальцах с огромным треснувшим смартфоном, из которого хриплый баритон со знанием дела пел матерщинные песни про фуфайки и мороз, а я сидел на своём месте и думал разные мысли. Думал о том, что – вот оно! То, что готовилось и назревало столько лет! Думал о мелькающих за окном переездах, автомобилях перед шлагбаумами и деревнях, в которых с трудом водились крестьяне. Думал о своём новом романе, который не успел дописать, о дяде Васе, Т-9, товарных вагонах, дочерях, Марвине Хаглере, фильмах Китона, Б-9, снайперском оружии. Проезжая какую-то совсем уж неживую деревеньку, я увидел из окна древнюю бабку, козу, ржавый трактор, руины зерносушилки и чёрного кота, и стал думать про трактора и котов. Думал о том, что люди, едущие сейчас в этом поезде, никогда больше не соберутся в таком составе. И вещи в моём рюкзаке никогда не лягут так, как лежат нынче. И сегодняшние мысли в моей голове никогда не повторятся, как и кадры пейзажа за окном.

  Поезд ехал то быстрее, то медленнее. Сначала станции располагались неподалёку друг от друга, но чем дольше мы ехали, тем длиннее становились перегоны. Машинист перед каждой остановкой гавкал в микрофон что-то совершенно нечленораздельное, автоответчик просил не забывать вещи, не кидать мусор в окна и не взрывать бомбы в тамбуре. Часа через четыре езды я попил минералки, съел яблоко и погрыз сухарей. Потом мне захотелось спать. Мысли, взбудораженные сборами и началом поездки, улеглись, утряслись и перестали быть мыслями, став тусклыми статичными картинками, над которыми думать уже не хотелось. Ощущения мне напомнили те, что я испытал в предбаннике у стоматолога, куда пришёл ночью с сильной зубной болью. Сначала было больно, потом – страшно. Передо мной в кресло села женщина, которой долбили челюсть больше часа. Сначала она стонала, и мне было её жаль. Потом стало жутко от вида толстяка - хирурга в окровавленном халате с волосатыми пальцами-сосисками. Потом женщина перестала стонать. Уж не знаю – подействовал ли наконец новокаин или она вырубилась, не выдержав пытки. У меня за этот час прошла сначала боль, потом – страх, и осталась лишь усталость, от которой стали закрываться глаза. Невозможно долго бояться или радоваться! Поэтому, когда я сел в кресло, то желание у меня оставалось лишь одно: спать! Так и теперь: сумбур в мозгах разошёлся волнами адреналина, лодка закачалась на ровном зеркале абсолютного спокойствия, гладь которого нарушала лишь редкая зыбь, нагоняемая лавинами проносящихся за окошком товарняков. Я восемь раз подряд зевнул, положил ноги поверх рюкзака и задремал, надвинув кепку на глаза.  

*  *  *

  Мне приснилась Б-1. Наверно, она приснилась мне потому, что это связано с зубной болью. Мы на втором курсе отмечали в общежитии какой-то праздник, и всё бы ничего, но у меня сильно заболел зуб. Я вылил на него стакан водки и положил таблетку анальгина, но помогло это не надолго. Ближе к ночи, когда все, кто ещё мог стоять на ногах, подались в актовый зал на дискотеку, я зашёл в комнату к товарищу и завалился на его койку. Товарищ на неделю уехал домой в деревню, и его койка была в моём распоряжении. В его комнате я списывал у однокурсников работы по физике, они у меня – по математике, а по ночам мы все вместе учили кристаллографию и историческую геологию, которую все называли не иначе как глухология в честь фамилии преподавателя Глуховой и отсутствия шансов на благоприятный исход экзамена. Но в тот момент мысль у меня была одна: кто бы дал мне в челюсть, чтобы выбить этот несчастный зуб! Стоматологи в те далёкие времена были бесплатными, но водились далеко не на каждом углу, как нынче, инструментом пользовались больше пытошным, поэтому боялся я их до обморока. На втором этаже грохотала дискотека, от диких плясок сотни пустотелых студентов старые стены общежития слегка подрагивали. В этот момент дверь в мою одинокую тёмную комнату открылась, и подружка моего товарища с порога поинтересовалась – кто тут? Я знал, что мой друг с ней встречается, но без подробностей. Я честно ответил, что тут - я. Она задумалась. Потом поинтересовалась – что я делаю на чужой кровати? Я честно ответил, что лежу с зубом. Страдаю. Она снова задумалась. Потом сделала шаг назад и почти уже закрыла за собой дверь, но в последний момент спросила:

-А хозяин кровати где?

-Уехал на неделю! За харчами к старикам!

  Она почесала шею, поправила пышную причёску, потом зашла в комнату, замкнула изнутри дверь и решительно заявила:

-Я пришла к хозяину этой кровати! Раз сегодня её хозяин – ты, значит тебе меня и ебсти! Мне ебстись охота до судорог! А чё он мне ничё не сказал, что поехал? Он чё, решил, что меня тут ебсти больше некому?

   Когда через неделю товарищ вернулся с рюкзаком еды, я хотел было крикнуть ему: «Здорово, братан!», но передумал. Во-первых, он тоже занимался боксом, и, прежде чем сказать ему грубость, следовало хорошенько зажать в зубах капу. А как он отнесётся к тому, что в его отсутствие я пользовался не только его койкой – я не знал. Во-вторых, мы действительно были приятели, и портить отношения из-за женщины я не хотел. Это была моя первая, но совершенно случайная связь, тем более, что мой больной зуб она тогда вылечила за пять минут. И главное: когда на следующем курсе прошёл слух, что наша общая знакомая загремела в КВД, половина мужиков из общаги рвануло в аптеку за «Трихополом».

   Во сне Б-1, одетая в короткий белый халатик, ласково спрашивала меня – не болят ли зубки, когда последний раз посещал стоматолога и гинеколога? Я сказал, что последний раз посещал врачей во второй половине двадцатого века.

-Вот и молодец! – похвалила меня Б-1. - Сходишь в лес, похоронишь бабушку – и никакие врачи тебе больше не понадобятся!

-Стану таким здоровым? – обрадовался я.

-Дурачок! – ласково погладила она меня по щеке. – Как был тогда неумеха и дурачок, так и остался!

   Она всё гладила и гладила меня по щеке. И рука у неё становилась всё холоднее и холоднее, так что я отстранился от неё и сказал:

-Холодно с тобой!

-Привыкай! Скоро станет ещё холоднее! – ласково ответила Б-1, и я открыл глаза.

   Про тот случай я поведал своему товарищу лишь спустя много лен и зин. Мы встретились на День Геолога. Я его не узнал. Он на тот момент уже десять лет как эмигрировал в Израиль, и его любимым хобби там была, видимо, еда. В кафе, куда мы ввосьмером зашли отметить праздник, он сразу по-хозяйски развалился на пискнувшем от натуги диване, долго водил пальцем по меню, часто подзывал официантку и спрашивал – что означает то или иное блюдо, как бы подчёркивая – насколько он забыл русский язык и местную кухню. Приехал он сюда не столько ради Дня Геолога, не столько ради того, чтобы повидаться с однокурсниками, сколько ради того, чтобы вылечить зубы: даже с учётом дороги он таким образом экономил как минимум четыре тысячи зелёных. После пятой рюмки меня потянуло на откровение. Не потому, что захотелось похвастаться, а потому, что после пятой я чётко осознал: мы видимся в последний раз. Больше шанса покаяться не будет. С таким весом, в том климате, между «Фатхом» и «Хамасом», да ещё и с врождённым пороком сердца долго не живут. При росте сто восемьдесят весил он под сто двадцать килограмм, и, судя по тому, как он пил и закусывал, останавливаться на достигнутом не собирался.

  Когда я припомнил тот случай в общаге и приготовился повспоминать с некогда всеёбным, а ныне лишь всеядным другом нищие, но счастливые советские годы, он долго морщил лоб, а потом придвинул поближе бутылку «Вискаря» и в основном глядя на белого мерина с этикетки коротко сообщил, что его зовут работать в штаты, но он туда пока не хочет, потому что в Израиле у него мать, которая получает хорошую пенсию и подрабатывает в гинекологии, и из этой пенсии они платят трёхкомнатную ипотеку, но тут разболелось сразу три зуба, хотя машина у него французская с кондиционером, потому что все арабы – террористы и за людей он их не считает, а в Америке одни наркоманы, евреи, жирные негры и адвокаты, и он их за людей тоже не считает, кроме Питера Фалька и Риддика Боу, но там легко подняться, потому что в штатах все – тупоголовые бараны и готовы кидать степень бакалавра уже за то, что отличил на экране монитора скунса от кенгуру, и мои рассказы, стихи и повести он читал и считает, что на Брайтоне они кормили бы меня до самой смерти, хоть в них полно вранья, а мои стихи на английский х*р переведёшь, поэтому тут я – ноль, и помочь он мне не в силах, зато у него растёт дочь – вылитая он, поскольку они с женой купили ей тоже французскую тачку с кондиционером, но она стала встречаться с раввином, а это опасно, так как пьёт он только хороший коньяк, а не это пойло, и надо больше есть морепродуктов, хотя в их море ничего не водится, а официантки все поголовно – шлюхи, как стюардессы из «ПанАма», хотя «Boeing» - это не какой-нибудь «Ил» или «Ту», в которых больше часа летать могут только пьяные русские и в которых даже кондиционера нет, зато в солёной плавать можно практически стоя и не тонуть, а читать в воде газеты, в которых пишут одну рекламу и заказное враньё, но похудеть всё равно не получается, поскольку жена сидит дома и только и делает что вкусно стряпает, а любые покупки арапчонок, даром что террорист, приносил тебе с базара домой бесплатно, но как назло все бабы у них зимой и летом по страшной жаре ходят в брюках и с автоматами, так что никого толком не трахнуть без кондиционера, а так в принципе ничё. Только живот второй день крутит с непривычки от нашей воды с пенкой.

  Он надолго ушёл в туалет и через пару лет умер от инфаркта кажется в Хайфе. Я так и не понял – вспомнил он в тот вечер про Б-1 или нет.

*  *  *

   За окном горизонтально падал снег. Темнело. Краски померкли, солнце спряталось за скалы, и моя щека, которая во сне прижималась к стеклу, замёрзла. Я долго спросонок смотрел за окошко, потом перевёл взгляд на деда, сидевшего напротив, и поинтересовался:

-А откуда снег-то взялся в августе? Да ещё летит как-то боком!

   Полупрозрачный дед пошамкал губами, потом произнёс:

-Ну, мы же с бабкой готовились! А в этих местах снег в августе часто валит!

   В это время поезд сбросил скорость, и снег стал падать под более правильным углом. На очередной стоянке он посыпался строго вертикально. Дед заёрзал и замахал мне руками, и только тут я сообразил, что эта остановка – моя. Схватив рюкзак, я полетел на выход. На улице после вагона показалось совсем темно и холодно, в довершение с неба сыпал мелкий дождик. Почему из поезда он мне показался снегом – непонятно.

   Около здания станции стоял автобус. Несколько пассажиров из электрички тут же пересели из одного транспортного средства в другое. Я пару раз присел, сделал несколько наклонов, помахал руками и тоже полез в салон. Ноги после долгого сидения на одном месте не слушались, спина онемела, даже шея затекла. А ещё приходилось ехать почти пять часов по грунтовке на автобусе! Есть почти не хотелось. В течение следующего часа я погрыз немного сухарей, съел две конфеты и запил всё это глотком минералки. За окном стояла непроглядная темень, поэтому я впал в дрёму. Иногда просыпался, смотрел на часы, за окно, и снова проваливался в никуда.

-Спи, спи! Долго ещё ехать! Твоя станция – конечная, мимо не проедешь! – успокаивал меня дед, который сел в автобусе сразу позади меня.

   К концу поездки я уже не мог ни сидеть, ни стоять, ни ползать. Когда на рассвете мы прибыли в посёлок, я выпал из дверей и едва удержался на ногах после того, как следом за мной из дверей на мою спину бросился рюкзак. Добравшись до какой-то лавки, я после второго долгого сидения в качестве отдыха посидел ещё и на ней, но в совершенно иной позе. После того, как суставам полегчало, я зачем-то достал карту и компас и изобразил из себя первопроходца, хотя прекрасно знал, что идти надо на перевал, а туда вела единственная дорога. Деревню я помнил плохо, поскольку бывал в ней наскоками и проездом, но, как мне показалось, она за четверть века нисколько не изменилась. Разве что пара заборов сделаны из цветной кровельной жести, а не из досок, да у дверей сельсовета в окружении «Нив» и «Жигулей» ночует «Gelandewagen» местного альфа-самца вместо УАЗика. Та же дичь, тишь и глушь, на которую глянешь – и делается жутко на душе, и в которую тянет уже через месяц городской сумасшедшей жизни.

   По деревне заспанными голосами уже орали петухи и лениво брехали собаки, так что нечисть в виде деда, выскочившая было за мной из автобуса, тут же исчезла. Небо затянули тяжёлые утренние облака, но дождя вроде не намечалось. Я подбросил рюкзак и побрёл в гору. Народу в этот ранний час на улицах не было, лишь за одним забором, густо затянутым сверху егозой на манер нашей ИТК-54, я мельком разглядел миловидное женское лицо в дверях новенького деревянного сортира с освещением внутри.

   Левой – правой, левой – правой. К обеду я вылез на перевал и упал без сил. За семь часов почти непрерывной ходьбы я одолел пятнадцать самых противных километров по дороге, которая змеёй уползала вверх и вверх. За всё это время мне не встретилось ни души. Если бы по дороге меня догнала хоть какая-нибудь попутка, то наверняка меня бы подбросили до нужного развилка. Но ни машин, ни пешеходов, ни животных мне по дороге не попалось. По обочинам прыгали кузнечики, воздух звенел от их стрёкота. Летали какие-то синенькие мотыльки вперемежку с тёмно-серыми бабочками. Шуршали в траве ящерицы. Вообщем, тема для картины «Грачи и не думали прилетать». Я лежал на лысом перевале без движения, подложив под голову рюкзак, и сквозь пот, заливающий глаза, любовался открывшимся видом. Густой сосновый лес вдоль дороги давно сменился чахлым березняком, а потом и вовсе сошёл на нет, так что последние три версты я шагал вдоль невысоких скал и зарослей кустарника высотой по колено. Теперь основная дорога уходила влево, а мне предстояло спуститься вниз до места, где Малый Караголь встречается с Большим Караголем, образуя реку Кулым. Длина Малого Караголя – более пятидесяти километров, и судьба из-за левого плеча нашёптывала пройти его от и до.

   Я лежал на перине из мха и то открывал глаза, то прикрывал и тут же проваливался в сон. Солнце светило очень ярко, но ветерок на высокогорье сдувал с ближайшего ледника прохладу и приносил её прямиком ко мне. После бессонной ночи хотелось спать. После суток какого попало питания хотелось есть. После затяжного подъёма спина была мокрая и хотелось пить. Немного побаливали в новых ботинках взмокшие ноги. Но все эти чувства отступали перед главным: скоро это случится!

   Я допил последнюю минералку, разулся, надвинул кепку на глаза и решил немного подремать. До вечера мне по плану необходимо было лишь дойти до точки слияния рек, что я надеялся проделать часа за два. Дни стояли достаточно длинные, а ночи – достаточно тёплые. Утренняя хмарь давно рассеялась, По синему небу плавали одинокие беленькие облачка. Я окончательно закрыл глаза и мгновенно провалился в сон. Тут же меня обступили какие-то театральные персонажи, которые горестно качали головами и бормотали друг дружке: «Вот дурак! Куда идёт! Зачем идёт! Ведь обратно не дойдёт! Говорили же ему: слушайся Чайковского! Чайковский вечен, а жена – нет!» Потом появилась Т-9 и попросила помочь ей срифмовать в ямбе «душу» с «ишаком». Я долго думал, не срифмовал и честно заявил, что стихами давно не увлекаюсь.

-Ну, тогда хоть пирамидку из оникса привези из своего похода! А то у меня оникса в коллекции мало. Скоро гость придёт – и показать нечего!

-Ладно! – отвечаю я ей. – Пирамидка из оникса – не проблема. Ты только объясни: почему ты больше всего «Ferrari» любишь?

-А потому что она длинная и красная! – не задумываясь, брякнула Т-9, но вдруг сама покраснела как «Ferrari» и убежала на ледник кататься на лыжах, а я от удивления проснулся. Надо мной нарезали круги два огромных ворона. Они свесили головы меж крыльев и внимательно присматривались к моему телу. Когда тело зашевелилось и со скрипом и хрустом село, вороны переглянулись, разочарованно каркнули отбой и улетели в сторону посёлка. «Началось!» - подумал я.