Невеста из прошлого

2

Артём не помнил, как доехал до офиса.

Механически припарковался на подземном уровне, кивнул охраннику, поднялся на лифте. Лена что-то сказала про звонок из Питера — он прошёл мимо. Закрыл дверь кабинета. Сел.

За окном был обычный московский день. Облака, крыши, пробки внизу. Мир продолжал работать в штатном режиме, и только у него внутри что-то сдвинулось — медленно, как тектоническая плита, — и встало не на то место.

Тёмные кудри. Серые глаза, широко поставленные. Линия скул.

Артём встал, прошёлся по кабинету. Сел снова. Встал ещё раз.

Он пытался думать логично — это обычно получалось. Факты: Алина, трёхлетний мальчик, вересовская внешность. Вывод напрашивался один, и Артём крутил его так и эдак, разглядывал со всех сторон, искал другое объяснение. Не находил.

Он не мог быть отцом. Это он знал точно — с двадцати двух лет, с того дня, когда семейный врач вызвал его на отдельный разговор и объяснил тихим профессиональным голосом то, что перевернуло несколько планов сразу. Диагноз был окончательным. Артём выслушал, поблагодарил, вышел. Больше к этой теме не возвращался — ни с врачами, ни с кем бы то ни было.

С Алиной они познакомились позже, когда ему было двадцать шесть. Она пришла на согласование проекта с папкой чертежей и поспорила с ним на третьей минуте — спокойно, без трепета перед фамилией. Он тогда подумал: вот это человек. Два года. Лучших или худших — он до сих пор не решил.

А потом — конверт. Фотографии. Её смеющееся лицо в ресторанном свете, чья-то рука через стол.

Артём остановился у окна.

Если ребёнок не его — а он не его, это невозможно, — значит, Алина была с кем-то из его окружения. Мальчик слишком похож, чтобы это было совпадением. Это вересовская кровь, и он не фантазирует.

Мысль была неприятной. Но он привык держать неприятные мысли прямо перед собой — так, чтобы видеть их целиком, а не краем глаза.

Он взял телефон. Набрал Павла.

Младший брат ответил быстро, на фоне чьи-то голоса — явно не один.

— О, Артём! Ты в Москве? Мы с Катей как раз...

— Паш. Ты помнишь Алину Ерофееву?

Короткая пауза. Голоса на фоне стихли — Павел отошёл в сторону.

— Твою бывшую? Помню. Что случилось?

— Я сегодня её видел. Случайно. — Артём помолчал. — У неё сын. Трёхлетний. Мальчик очень похож на нашу семью.

Тишина.

— Артём, — произнёс Павел осторожно.

— Я спрошу прямо, — сказал Артём. — Ты был с ней? Пока мы были вместе, или после?

— Нет, — ответил брат немедленно, без паузы. — Господи, нет. Артём, я тогда уже был с Катей. Ты помнишь вообще, в каком я ходил состоянии? Я ни о чём другом думать не мог. Мне было не до чужих невест.

Артём знал, что это правда. Павел в тот год существовал в отдельном измерении — влюблённый, рассеянный, вечно смотрел в телефон. Даже отец смотрел на него с умилением, что случалось раз в несколько лет.

— Хорошо. Прости, что спросил.

— Я понимаю. — Пауза. — Позвони Дмитрию.

— Да, — сказал Артём и отключился.

Дмитрий был старше на семь лет. Серьёзный, закрытый, всегда немного сверху — старший брат в семье Вересовых это не просто статус, это позиция. Дмитрий умел молчать там, где другие говорили лишнее, умел входить в комнату так, чтобы её температура менялась. Отец доверял ему больше всего.

Артём набрал его номер.

Четыре гудка. Потом — чуть раздражённо:

— Слушаю.

— Дим. Есть разговор.

— Через двадцать минут совещание.

— Коротко, — сказал Артём. — Я сегодня видел Алину Ерофееву. У неё трёхлетний сын. Мальчик похож на нашу семью.

Тишина.

Долгая. Артём считал — один, два, три... восемь секунд, прежде чем брат заговорил снова.

— И что ты этим хочешь сказать?

Не «что за ерунда». Не «ну и что». Просто — что ты этим хочешь сказать. Ровно, взвешенно, как человек, который выбирает позицию.

— Хочу спросить прямо: ты был с ней?

— Нет, — сказал Дмитрий.

— Дима.

— Я сказал нет. Она была твоей невестой. Ты сам слышишь, что спрашиваешь?

— Слышу. Именно поэтому и спрашиваю, а не додумываю.

Пауза. Тихий выдох на той стороне.

— Позвони вечером, — произнёс Дмитрий. — Поговорим нормально, не на бегу. — И отключился.

Артём опустил телефон на стол.

Восемь секунд. Он знал Дмитрия всю жизнь. Знал, как тот отвечает, когда вопрос застаёт его врасплох — сразу, с лёгким недоумением, как человек которому нечего скрывать. И знал, как отвечает, когда нужно время выбрать слова.

Это было второе.

Артём не торопился с выводами. Восемь секунд — это не признание. Это пауза. Люди берут паузы по разным причинам: удивление, раздражение, усталость от дурацких вопросов. Дмитрий мог просто не ожидать такого звонка.

Мог.

Артём встал, налил воды из графина на краю стола, выпил стоя. Посмотрел на город за окном.

Семья Вересовых жила по негласным правилам, которые никто не формулировал вслух, но все соблюдали. Отец — Геннадий Вересов — поднялся в девяностые с того, что тогда называлось «нужными связями в нужных местах». Артём был маленьким, но кое-что помнил: вечерние гости, закрытые разговоры, особое выражение лица матери в определённые периоды. В нулевых отец начал приводить дела в порядок — юристы, реструктуризация, легальные фасады поверх старых конструкций. Теперь группа компаний «Вересов и сыновья» выглядела вполне респектабельно.

Выглядела.

Артём никогда не копал глубже того, что ему показывали. В семье так было принято. Каждый знает своё — не меньше, но и не больше.

Он подумал об Алине. О том, как она стояла в той клинике — прямая, спокойная, с дрожащими руками. О том, как сказала «это мы» и увела мальчика за руку, не оглянувшись.

Она знала, что он увидит сходство. Она была готова к этому разговору. И всё равно не объяснила ничего — просто ушла.

Почему?

Артём сел обратно в кресло. Лена постучалась — он не ответил. За окном начинало смеркаться.

Он не знал, что делать с тем, что чувствовал. Это была не та злость, которую он умел использовать — чёткая, рабочая, которая помогает принимать решения. Это было что-то другое. Тупое, мешающее, похожее на боль в зубе, которую замечаешь только когда перестаёшь отвлекаться.

Он думал о мальчике.

О том, как тот сидел у Алины на коленях — большой уже, но всё равно лез. О том, как посмотрел на него без страха и сказал «привет» деловито, серьёзно. Совсем как Дмитрий в детстве на старых фотографиях.

Совсем как он сам.

Вечером он перезвонил Дмитрию. Тот взял трубку после первого гудка — значит, ждал.

— Слушай, — сказал Дмитрий без предисловий, — я понимаю, почему ты позвонил. Но ты не прав. Я не был с Алиной. Никогда. И мне неприятно, что мне вообще нужно это говорить.

— Ладно, — сказал Артём.

— Ладно? — В голосе брата мелькнуло удивление.

— Я тебя услышал.

Пауза.

— Ты ей собираешься звонить? — спросил Дмитрий.

— Не знаю.

— Артём. — Голос стал чуть тише, почти предупредительно. — Прошло три года. Не надо ворошить.

— Я подумаю, — сказал Артём и положил трубку.

Не надо ворошить.

Он снова подошёл к окну. Москва внизу светилась фонарями, где-то далеко мигал огнями рекламный щит.

Дмитрий сказал «не надо ворошить» — не «оставь её в покое», не «она не стоит твоего времени». А именно — не ворошить. Как будто под этим что-то было. Как будто он знал, что там есть.

Или Артём искал то, чего нет. Читал между строк там, где были просто строки.

Он не знал.

Но мальчик был. Мальчик с тёмными кудрями и серыми глазами был совершенно точно — и он никуда не денется только потому, что Артём решит не ворошить.