Златые купола над Русью 1

11. Машенька

Марии было вот уже шесть лет от роду. Жила они при дворе великокняжеском второе лето. Будучи дочерью дальних родственников Ивана Васильевича по материнской линии, девочка была окружена заботой и лаской, сидела в тереме с детьми княгини Софьи под пристальным оком няньки Манефы да обессиленной княжеской матери Марии Ярославны. Маленького росточка, худенькая что тростиночка, Маша всем своим видом, взглядом голубых очей, поведением была какая-то чудная, отличная от остальных. Белокурые тонкие волосы что лён покрывали ее головку, не скрывая слегка оттопыренные ушки. Девочка далеко не красавица, однако стала любимицей среди княжеских детей: Ивана, Елены да двухлетнего Василия, брат его единоутробный не знал пока Маши, ибо был младенцем. Целыми днями Машенька, так звали ее родные, проводила время с Еленой да Васей, играла с ними, учила всему тому, что знала сама. Вот только Софья Палеолог до боли невзлюбила девочку. Была ли то ревность к собственным детям аль милость государя к сиротке, да только не подходила она к Машеньке, даже не пыталась говорить с ней. Для византийской принцессы люб оказался даже сын итальянского зодчего Андреа, ныне Андрей, нежели дщерь русских бояр. И нелюбовь государыни передалась мамке Манефе, что денно и нощно сидела у колыбели государевых детей. Машеньку же любили искренне лишь пятилетняя Елена да Мария Ярославна.

Машенька детским умом своим невинной наивностью не осознавала тучи, что сгущались над ее головкой. Веселой беззаботной пташкой летала она по дворцу, громко смеялась, а за ней словно хвостик бежала Елена и неуклюже передвигался на плотных ножках Василий. Им было интересно с ней. Особенно любила Маша рассказывать истории да сказки: какие знавала от покойной матери своей, а какие сама выдумывала. И населяли те сказки добрые молодцы-богатыри и прекрасные царевны, русалки, водяные, кикиморы, домовые и прочая нечесть. Пугался тогда княжич Василий, прятался за пышные юбки мамки Манефы, а та прижимала мальчика к себе, успокаивала, а девочке грозила строго пальцем:

- Не смей более пугать сына государева, не навлекай на нас нечистого!

Машенька замолкала, отворачивалась к стене ото всех, однако по характеру своему не могла долго обижаться, как ни в чем не бывало хватала Василия за руку, подводила к игрушкам, и княжич тогда забывал о своем недавнем страхе, с радостью льнул к детской ланите Маши, весело играл с ней и сестрицей Еленой.

Однажды вечером, оставив в горнице детской лишь одну свечу, мамка уложила Машу, Лену и Васю спать, строго наказав им смежить веки и почивать до утренних лучей, после чего ушла, прикрыв за собой дверь. Дети лежали, каждый уставившись в потолок, с нетерпением дожидаясь, когда стихнут шаги в коридоре. Вот заветная тишина, не слышно ничего. Месяц тускло светит с небес, в горнице совсем темно, ибо свеча в углу не разгоняла тьму, но лишь нагнетала страха от неведомых призраков да теней от деревьев. Дети заворочались в кроватях, весело захихикали, шепотом переговариваясь. Маша, как самая старшая и потому первая, встала со скамьи, длинная белая рубаха задевала пол. Прошла в середину горницы, спросила:

- Хотите новую сказку?

Василий кивнул головой, Елена приподнялась со скамьи, откинула черные длинные косы назад, молвила:

- Только тихо, пока мамка не слышит, а то спать заставит.

Маша рванула со своей скамьи белую простынь, накинула на себя с головой и, вытянув руки вперед, сгорбилась, зашагала по комнате, раскачиваясь в стороны под покрывалом, проговаривала страшные, не по-детски сказочные, стихи:

- Вот идет горбун один, он под окнами рычит, кто увидит вдруг его, горе будет у того.

Василий задрожал, укрылся под теплое одеяло, детским воображением представив себе, как высокий жуткий горбун с большими руками пролезает к ним через решетчатые ставни, хватает их и уносит к себе в логово. Елена вся бледная молча слушала историю о неведомом горбуне, усилием воли стараясь побороть в себе страх, не думать ни о чем. Но не видели дети, как к ним в горницу ненароком заглянула мамка Манефа, не слышали они скрипа отворившейся двери, не думали, что тайна их бодрствования раскрыта.

В испуге поглядывала через щель нянька на Машу, крестилась, повторяла слова молитвы от нечистого. Кто знал, что творится в ее душе? Почто не решилась сама остановить страшного зрелища? Да только испугалась женщина гнева государыни более, нежели неведомых чудищ. Рывком закрыла дверь, пустилась в покои княжеские. Софья расчесывала локоны, собиралась ложиться спать и в это время к ней вбежала Манефа, упала на пол к ее ногам, заговорила, глотая слова:

- Государыня-княгиня, там, в горнице детской вызывает дух нечистого...

- О чем говоришь ты, непутевая? - воскликнула Софья, вскочив со скамьи.

- Сама то видела, государыня, страх вселился в меня, я тут же к тебе.

- Веди! - не сказала, скомандовала гордая княгиня.

Женщины ворвались в детскую почивальню в тот миг, когда Маша, закутавшись в покрывало, кружилась вокруг себя. Какого было Лене да Васе, когда в дверях увидели они мать. Строгая, непреклонная, приблизилась она к Машеньке, сдернула с нее простынь. Девочка уставилась на нее, не ведая, что будет дальше. Софья размашисто подняла руку, с силой ударила ладонью по детской щеке. Девочка даже не отпрянула, не качнулась. Краска залила ее лицо, на белой щеке отчетливо проступили следы женских пальцев. Княгиня не чувствовала к ней жалости, лишь обратилась со словами к мамке:

- Манефа, уложи Елену и Василия спать. Немедля!

- А Маша? - поинтересовалась женщина, почему-то враз почувствовав тягу к этой девочке, словно раньше не ведая о своих чувствах.

- То не твоя забота, но моя и князя.

А через несколько дней не стало более во дворце Машеньки. Словно опустели палаты великокняжеские, когда не слышно звонкого детского смеха, задорного и веселого. Елене да Василию скучно стало играть - без Маши забавы уж не те, да и захватывающие дух истории никто более не сказывает.

Первым, кто загрустил об утрате Машеньки, был великий князь Иван Васильевич. И пусть сиротка приходилась ему далекой родственницей, а все же своя была кровь. С грустью глянул он единожды в ту самую горницу, где дни напролет забавлялись дети. Что-то больно кольнуло его душу, мысль о том, что более не увидеть ему Машеньки, опечалила князя. Вспомнились разом все ее забавы да игры, прошлые дни птицей пронеслись перед мысленным взором и в тот миг Иван Васильевич впервые пожалел, что послушался жену, которая настояла о ссылке маленькой сиротке в дальний девичий монастырь, где ее подстригут, когда она созреет по-женски.

Его тяжкие раздумья о неправильности жизни прервал тихий голос дочери. Елена робко подошла к отцу, взяла его большую руку в детские свои ладошки, глядя снизу вверх спросила:

- Отец, а Машенька скоро воротится домой?

Иван Васильевич ничего не ответил. Поднял дочь на руки, прижав к своей груди. Невыплаканные слезы комом стояли в горле. Лишь нежный запах детских волос немного успокоил его, вслух он сказал:

- Когда-нибудь воротится, только жди.

А сам так и приуныл. Замедленными, словно во сне, воспоминания сменяли картины прошедших дней: вот Мария Ярославна вводит маленькую Машу в палаты великокняжеские с расписными стенами, все девочке кажется большим, непонятным; а вот Машенька уже играет с княжной - главной заводилой была, охочей до игр да забав всяких. А как увезли ее, так что-то оборвалось внутри, опустели хоромы без задорного детского смеха - Елена уж больно тихая и скромная, лишний раз из светлицы не выйдет, а братья ее Василий да Юрий малы еще совсем.

Иван Васильевич был зол на самого себя, что позволил увезти насовсем Машеньку: и пусть не была она его дочерью, да все же родня дальняя, одного древа кровь. На всю жизнь попомнит князь тот злополучный день, когда во дворец явились две монахини: высокие, бледные, в длинных тяжелых одеяниях черного цвета, подошли к ничего непонимающей девочке, осенили ее крестным знаменем. Маша глядела на них снизу вверх - маленькая, тоненькая, ресницами светлыми хлопала, даже не подозревая, какая участь ей уготована. А монахини взяли ее за руки с двух сторон, повели за собой вон из дворца. Девочка не плакала, не кричала, как сталось бы с иным ребенком, а только лишь грустно, не по-детски, оглядела всех вокруг, словно простясь, и от этого взгляда стало князю не по себе, мельком взглянул он на Софью, та как стояла с опущенной головой, так и продолжала стоять. То ли стыд почувствовала за собой, то ли раскаяние от содеянного.

Теперь-то уж ничего не поделать. Отвезли Машеньку в дальний девичий монастырь, а когда созреет она, войдет в женскую пору, тогда и подстригут ее в монахини, простится она с мирным светом насовсем.

Дела государственные заставили великого князя на время позабыть о горестных думах. Пред его светлые очи предстали паны литовские во главе с князем Фёдором Ивановичем Бельским. Стояли они в главной зале, залитой лучами солнечного света, все как один: чинные, важные, с тонкими длинными усиками, в польских кунтушах да венгерских шапочках с перьями - хоть одеяния на европейский лад, а все же славяне как и русские. Князь Бельский поклонился Ивану Васильевичу и поведал, какие напасти приключились в Литве: с юга надвигается угроза от хана крымского Менгли-Гирея, да и среди приближенных Казимира нарастает заговор. Он сам, Бельский, вместе с Иваном Юрьевичем Гольшанским да Михаилом Олельковичем выступили против короля. Казимир, прознав о том, велел схватить заговорщиков. Ивана Гольшанского и Михаила Олельковича казнили на площади, лишь Фёдору Ивановичу удалось избежать королевского гнева, и теперь он готов посягнуть на милость к государю московскому, о том целовал крест. Иван Васильевич принял литовского князя под свою руку, а сам решил для самого себя, что пора укреплять границы.