Не входит в служебные обязанности

7

Глава 7

Лиза

Мотор мягко гудел, убаюкивающе. Я обхватила себя руками, будто могла сдержать дрожь, что изредка пробегала по спине. За окном проносились призрачные силуэты деревьев, сливаясь в тёмную, бархатную стену леса. Небо на западе ещё хранило отсветы угасшего дня — полоса малинового, переходящая в лиловый, а выше — в тот пронзительный синий цвет, что бывает только в июньские сумерки. Первые звёзды, робкие и острые, уже впивались в эту синеву. Всё было невероятно, преступно красиво и спокойно. А внутри у меня бушевал ад.

Как я могла? Как я могла позволить?

Слова его, как калёное железо, прожигали память: «Мужа у тебя нет, верность хранить некому». И самый страшный удар был не в наглости. Страшнее было то, что в долю секунды, прежде чем хлестнула его по лицу, в этой фразе прозвучала чудовищная, запретная правда. Не для него. Для меня. Андрей ушёл. Его нет. И эта физическая пустота, которую он так цинично обозначил, вдруг обрушилась на меня с новой, леденящей силой. Я не просто вдова. Я — женщина, которую целует другой мужчина. И моё тело… моё предательское тело…

Я зажмурилась, но под веками тут же вспыхнула картинка: тень деревьев, его руки, его вкус — смесь виски, вечернего воздуха и чего-то остро-мужского, незнакомого. И этот стон, его хриплый стон, от которого мурашки побежали по позвоночнику, словно он получал сильнейшее удовольствие целуя меня...

Я забылась. В его объятиях, в этой ярости и жажде, я на несколько постыдных, блаженных мгновений забылась. Забыла про возраст, про долг, про память. Забыла, кто я есть. Стала просто женщиной, которую хочет мужчина.

И это было… ошеломительно.

Вот что выбивает почву из-под ног. Не его натиск. А моя собственная капитуляция. Вся моя выстроенная вселенная — распорядок, контроль, где каждая вещь на своём месте, — всё это треснуло под натиском простого, дикого чувства. Я не управляла ситуацией. Я в ней тонула.

Машина вырвалась из лесной теснины на открытое шоссе. Впереди загорались огни города — жёлтые, размытые, обещающие привычный уклад. Туда, где я — Елизавета Дмитриевна, главный бухгалтер, мать, вдова. А здесь, в этих быстро темнеющих полях, осталась какая-то другая я. Испуганная, разгорячённая, сбитая с толку.

Я провела ладонями по лицу, пытаясь стереть его прикосновение, стыд, эту сладкую горечь на губах. Уехать было самым правильным решением. И повод уважительный, так вовремя Алексеевич позвонил. И Лика вопросов не задавала, знала, как важна для меня работа. Сумку собирала просто все закидывая без разбора, словно сбегала.

Всё! Забыть!

Но я знала — это ложь. Нельзя забыть землетрясение. Можно только попытаться отстроить дом заново. И я с ужасом понимала, что один из краеугольных камней моего старого дома — образ самой себя как верной, непоколебимой, многое преодолевшей — дал глубокую трещину.

Окно было приоткрыто, и ветер нёс запах нагретой за день земли, скошенной травы и свободы, от которой у меня сжалось сердце. Я откинулась на подголовник и смотрела, как городские огни приближаются, чтобы поглотить меня. Спасти или заточить — я уже не знала.

Я все исправлю. Я восстановлю свой мир заново. Я забуду этого наглого мужчину, что посмел нарушить мой покой. От Лики буду узнавать, будет ли он на совместных праздниках. И сделаю все возможное чтобы с ним не пересекаться. А с другой стороны, он ведь молодой привлекательный, возможно он сам скоро переключиться на кого-то и не вспомнит обо мне. Этот вариант самый реалистичный.

Но дома все равно в поисковой строчке гугла вбиваю Пригожин Влад Алексеевич. Те варианты, что выдаёт мне гугл, никак не связаны с Владом что меня интересовал. И в конце концов я выключаю телефон.

Забыла. Всё.

Шестнадцать лет и прихожу в то здание из них девять лет, занимаю свою руководящую должность. Я прихожу в свой кабинет, где запах старого дерева, бумаги и моего парфюма смешался в один постоянный, почти уютный аромат. Я знаю здесь каждый гулкий шаг по коридору, каждый скрип кресла в соседнем кабинете. Я знаю, как дышит это место. И в последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли, что дышит оно с одышкой. Тихой, почти неслышной, но от этого не менее тревожной.

Оставив сумку в кабинете иду к генеральному. Станислав Алексеевич нервничает, Рагозина требует прибыли, пугает сменой руководства. Но что сделать могу я? За меня всегда говорят цифры, и подставлять себя, меняя их, я точно не буду.

***

У меня на столе лежат отчёты за август. Коллекция «Осенние мотивы» вышла. Название — как приговор. Безопасно. Предсказуемо. Мы её отшили, разослали, запустили в производство. И цифры… цифры снова вписались в ту самую, до боли знакомую кривую. Не провал. Не прорыв. Застой. Мы снова встали в ту самую точку равновесия, которая с каждым годом всё больше похожа на болото.

Я провожу пальцем по столбцам. Всё сбалансировано до копейки. Налоги уплачены, фонд оплаты труда в норме, себестоимость под контролем. Моя крепость из цифр стоит нерушимо. Это мой вклад. Мой порядок в мире, где, кажется, все остальные процессы замедлились.

Потому что проблема — не в цифрах. Проблема — в идеях. Вернее, в их отсутствии.

Станислав Алексеевич. Он занимает кресло гендира десять лет, это он поставил меня главным бухгалтером, поверив когда-то что я справлюсь. Десять лет одних и тех же речей на планерках: «Мы — бренд с историей», «Качество — наша визитная карточка», «Не надо гнаться за ветром». Он хороший, честный человек. Он искренне любит фабрику. Но его любовь — это любовь музейного смотрителя, который боится тронуть экспонаты. Он охраняет наследие, забывая, что дом жив, только пока в нём живут люди. Рагозина, всего лишь владелец, компания перешла к ней от отца. Тот вникал во все, она… Она жаждет только прибыли, оставив управление на других. Но при этом постоянно контролируя, появляясь в офисе два раза в неделю. У нее даже кабинет есть, правда он пустует.

На последнем собрании фразы Даны Васильевны были выверенными, но между строк читалось: «осенняя коллекция — показатель», «необходимость свежей струи», «смена курса». Она не требовала головы Станислава Алексеевича. Она требовала результатов. А результатов нет. Мы топчемся.

И самое трудное — я с ними согласна. Я не хочу кардинальных перемен ради самих перемен. Я ненавижу хаос. Но я вижу, как наш добротный, качественный товар становится… неинтересным. Мы шьём для женщин, которые ценят классику, но забываем, что и классика может быть смелой. Что можно обновить крой, добавить дерзкую деталь, рискнуть с тканью — и не потерять лицо, а найти новое дыхание.

Но говорить об этом бесполезно. Моё слово в вопросах дизайна и маркетинга весит ровно столько, сколько весит мнение главного бухгалтера о кройке рукава — ничего. Моя область — цифры. И цифры молчаливо кричат о том, что мы выживаем, а не живём, не смотря на действительно качественный продукт.

Я отодвигаю отчёты и подхожу к окну. Наше кирпичное здание цеха стоит крепко. Люди там шьют хорошие вещи. Но мир требует большего. Миру нужна история, энергия, эмоция. А мы выдаём лишь добротность. И мне от этой мысли не по себе. Не от страха потерять работу — я свою часть делаю безупречно. А от горечи за общее дело, которое медленно, но верно теряет актуальность.

Я возвращаюсь к столу. Мой рабочий стол — островок безупречного порядка. Здесь всё на своих местах. Жаль, что нельзя так же расставить по полкам идеи, амбиции и будущее целой компании.

Сентябрьский воздух за окном уже пахнет переменами. Я надеюсь, что эти перемены будут мудрыми. Что придёт не разрушитель, а созидатель. Кто-то, кто увидит в нашей истории не груз, а фундамент. И найдёт способ вдохнуть в этот дом новую жизнь, не сметая с его стен память. Потому что я верю в этот бренд. Просто я уже не верю, что мы сможем спасти его, делая всё то же самое.