Параллельный мир

СТАРОЕ ФОТО

Зарумов лежал на спине, смотрел на небо и готовился к смерти. Она должна была придти не когда-то там в необозримом будущем, а совсем скоро и в совер­шенно определенное время: через 2 часа, 32 минуты и 16 секунд. Смерть была запрограммирована с машинной точностью. Именно в этот момент прекратится жизнеобеспечение его автономной капсу­лы-скафандра, прервется подача воздуха и тепла, нарушится герме­тизация, и он окажется один на один с чужим мертвым миром вечного безмолвия.

Страха не было. Было лишь сожаление, что в этот последний час он будет совершенно один, без близких и родных. Он не услышит нежного голоса Эвы, не увидит ее милых глаз, умеющих вдруг взрываться радостью и весельем. Никогда больше он не ощутит прикосновения ее мягких ласковых пальцев, и сам не коснется ее гладкой теплой кожи.

И никогда не пройдутся они, взявшись за руки, по солнечной тропинке в зеленом южном парке, и маленькая светловолосая Бела, рыжунья, не повиснет на его плечах. Никогда он не почувствует ее влажного душистого дыхания, не услышит ее звонкий задорный смех.

Он вообще больше никогда не услышит никакого человеческого голоса, даже самого далекого, радиоволнового, не увидит ничьих человеческих глаз, хотя бы в видеозоре. Он будет до самого своего конца один.

А ведь когда-то раньше, в не такой уж далекой молодости За­румов, глупец, часто подумывал о том, что так иногда нехватает ему уединения. Вечно на людях: на работе - сотрудники, подчиненные и начальники, на улицах и площадях - толпы народа, толчея в ма­газинах, в театрах, на выставках, дома - родные, приятели, знако­мые, соседи. Ни на минуту не удавалось остаться одному, уйти в себя, сосредоточиться.

Чудак, теперь он может без всяких помех уходить в себя и углубляться сколько угодно. Теперь он до конца останется в одино честве, и ему никто не будет мешать. Во всей Вселенной, среди мертвых, горячих и холодных звезд, планет, метеоритов, комет — он всегда будет один, наедине с Вечностью.

А ведь только несколько часов назад их было трое. Они летели по межгалактической трассе в автоматическом режиме, занимались своей обычной научной работой, отбирали пробы космической пыли и газов, изучали излучение звезд и зондировали планеты.

Запущенный по точно рассчитанной баллистической орбите, их корабль описывал в далеком Космосе гигантский эллипс и должен был в строго заданное время вернуться на Землю. Детальные под­робные расчеты, казалось бы, учли все самые невероятные неожи­данности, любые мыслимые и немыслимые отклонения от трассы, появление на пути корабля новых еще неизвестных  космических тел.

И все-таки где-то компьютеры ошиблись. Может быть, произошел сбой в системе слежения ведущего космического маяка или в машинном управлении корректирующих двигателей. Неясно как, но это случилось.                                                                              

Шел трехсотпятый день их полета. Они за ночь хорошо выспа­лись, позавтракали и теперь сидели в уютном рабочем отсеке, каж­дый занимаясь своей работой. Приборы и аппараты тихо стрекота­ли, делая замеры и определения, навигационные приборы были в норме и чутко прислушивались к тому, что делается там, за бортом корабля. Абсолютно ничто не предвещало никаких неприятностей и осложнений, все было спокойно и мирно.                                            |

Механик Литов первый почувствовал опасность. Он оторвался от своих схем и чертежей и долгим взглядом посмотрел на приборы метеорологического прогноза.

- Неладно что-то за бортом, - сказал он задумчиво и насто­роженно взглянул в иллюминатор, за которым, правда, не обнаружил ничего подозрительного. - Не нравится мне, братцы, метеосводка.  Слишком много по нашему курсу непредвиденных ранее метеоритных пылевых | туч, облаков и прочей туманной мерзости.

- Неладно что-то в Датском королевстве, - шутливо про­декламировал Миша Кулиш, физик, - кстати, исстари известно, что синоптики, будь они трижды умнейшими и совершеннейшими роботами, всегда врут. Такая уж у них работенка.

Зарумов тоже не придал тогда значения беспокойству Литова.

- Помните старый бородатый анекдот про оптимиста и песси­миста? - сказал он, улыбаясь. - Их попросили предсказать, какая завтра будет погода. "Хорошая", - ответил оптимист. "Плохая", - возразил ему пессимист. И вот приходит этот завтрашний день - пасмурно, сыро, дождь. Про оптимиста говорят: "Ну и что же, со всяким бывает, ошибся, ничего". А про пессимиста: "У-у, гад, накаркал". Так что, механик, брось свои страхи и охи, давай-ка лучше займемся наладкой моего лучевого зонда, а то ведь скоро он понадобится, скоро уже приблизимся к Трайкосу.

Так называлась еще никем никогда не изучавшаяся небольшая почти карликовая звезда, вокруг которой вращалось множе­ство планет и болидов. Зарумов, отвечавший за геологическую часть исследований, должен был согласно Генеральной Программе изучить плотность, состав и другие физико-механические свойства планетного вещества.

    - Черт с вами, оптимисты, пусть будет по-вашему, - проворчал Литов, поднимаясь со своего рабочего кресла, - может быть, и

правда, пока еще нет повода корячиться в туннельном отсеке. Но

вот помогу Зарумову и обязательно туда полезу проверить синоптические приборы.

Но он ничего не проверил, не успел.

Пока они возились с лучевым зондом, за бортом действительно что-то произошло. Сначала корабль резко качнулся, потом его за­трясло от сильных и частых ударов, заскрипела и завибрировала обшивка. Звездолет попал под обильный космический дождь и град. Шквал мелких, средних и крупных метеоритов налетел со всех сто­рон.

Вышли из строя навигационные датчики, укрепленные на на­ружной поверхности звездолета, в блоке наблюдения отказало следящее устройство. А потом произошло самое страшное - ослепший ко­рабль потерял курс. Защитное гравитационное поле отбрасывало его, как мячик, от одного болида к другому и швыряло в разные стороны, сбивая с нужного направления.

- Дело совсем дрянь! - воскликнул Литов, взглянув на приборный щиток управления. - Скорость резко растет, мы входим в

зону притяжения какой-то планеты. Готовьте аварийные модули.

Все трое бросились к шкафам-запасникам, отсоединили в них автономные капсулы-скафандры, проверили их заправку и прикре­пили к своим рабочим креслам. Кулиш взялся за рули ручного управления системой мягкой посадки. Он напрягся, лицо его по­краснело, глаза округлились

- Вот дьявол! - закричал он в ужасе, делая безнадежную попытку овладеть пусковым устройством. - Двигатели не работают.

Через 80 секунд мы врежемся в поверхность планеты. Зарумов, как

плотность грунта?

Зарумов направил вниз лучевой щуп-зонд. Ничего утешительно­го - луч на планете отразился от твердого каменистого грунта.

- Разобьемся, - пробормотал он, нахмурив брови и откиды­ваясь на спинку кресла. - Посадка корабля невозможна. Надо са­мим спасаться, придется прыгать.

Правила категорически запрещали выход на поверхность незнакомой планеты, предварительно не изученной хотя бы в объеме обязательной стандартной программы. Но сейчас другого выбора

не было. Все решали секунды. Либо они погибнут, разобьются вмес­те с кораблем, врезавшись в твердую поверхность планеты, либо катапультируются и останутся до поры, до времени живы.

Согласно бортовой диспозиции, в аварийной ситуации ответственность, старшего должен был брать на себя Литов. Но что ему оставалось сейчас решать?

- Включить катапульты! - скомандовал он. - Через 20 се­кунд - пуск.

Зарумова спасла его собственная нерасторопность: он забыл заранее снять с пускового устройства предохранитель. На освобождение блокирующей скобы ушли те самые полторы секунды, которые спасли ему жизнь.

Кулиш и Литов опередили Зарумова и стартовали первыми. Они благополучно оторвались от стремительно летящего вниз корабля, взмыли над его поверхностью и уже пошли было на снижение, когда случилась эта ужасная катастрофа.

Откуда-то сбоку вдруг появилось огромное темное газовое об­лако. Переливаясь в лучах Трайкоса фантастическими фиолетово-сиреневыми бликами, оно стремительно рванулось к космонавтам. Его безобразные лохматые отростки, как огненные языки чудовищ­ного змея-дракона, вытягивались, удлинялись, извивались, непрерывно меняя свою форму и размеры. Еще мгновение, и они косну­лись своими острыми звериными жалами людей, тщетно пытав­шихся вырваться из их страшных объятий.

Две ослепительно яркие вспышки кривыми лучами-молниями вспороли облачную мглу, газовая пелена сгустилась, стянулась к горящим факелам и взорвалась, исчезнув сама и не оставив ничего рядом с собой, ни живого, ни мертвого.

Так Зарумов остался один. Медленно спускаясь, он острож­но спланировал, сделал несколько небольших кругов и осторожно сел на поверхность планеты. Он отбросил уже ненужные отработанные ракеты, и огляделся.

Вокруг царила суровая мрачная пустота, полный вакуум. Ни атмосферы, ни воды, ни растительности. Одна только голая скаль­ная равнина, в отдельных пониженных местах прикрытая тонким слоем серой похожей на гальку почвы, состоящей из небольших гладких шариков, неподвижных и однообразных.

Древняя, давно уже умершая планета, кое-где была расколота прямыми неглубокими трещинами, обнажавшими такие же скаль­ные холодные недра. Зарумов подошел к краю одной из них и по­смотрел вниз - ничего, что могло бы быть для него спасительным или хотя бы полезным, такая же пустота и мертвечина

Он достал из заплечного ящика инвентарную экспресс-лабораторию, установил на штативе сейсмо-акустические приборы и по укороченной программе провел все необходимые геофизиче­ские измерения. Планета была однородна, тверда и холодна по всей своей глубине и не оставляла никаких надежд на получение хоть небольшого количества какого-нибудь тепла, энергии, полезных ископаемых или еще чего-либо. Ничего.

Теперь надо было разыскать то, что раньше было кораблем. Это большого труда не составляло, так как Зарумов еще до своей посад­ки подсек траекторию и координаты его падения. Звездолет лежал в неглубокой расщелине. С первого взгляда стало ясно, что он разбит, сплющен и ни на что уже не годен, как старая консервная банка.

Кое-как цепляясь за неровные края расщелины, Зарумов спус­тился к останкам своего недавнего космического дома и остановил­ся, с грустью сознавая безвыходность своего положения. Здесь ни на что не было никаких надежд. Люк во входную шлюзовую камеру вместе с самим шлюзом был полностью уничтожен, двигатели сго­рели, контейнеры с блоками систем питания и жизнеобеспечения смяты в лепешку. В общем, никаких вариантов.

"А ведь мог бы быть шанс стать Робинзоном Крузо, - усмех­нулся с горечью Зарумов, - вот только где взять Пятницу?"

Он на прощание погладил ладонью смятую поверхность разби­тых иллюминаторов, провел пальцем по сломанным выступам дюз, как-будто через плотную ткань скафандровых перчаток можно бы­ло ощутить тепло земного металла, почувствовать мягкую шерша­вость защитного кремниевого покрытия.

Ничего не поделаешь, надо идти. Зарумов тем же путем вылез на край расщелины, прошел несколько шагов и снова огляделся. Неяр­кое окаймленное темной полоской светило Трайкос блеклым розо­вым колесом медленно катилось по длинному низкому горизонту. Контрастные резко очерченные черные тени рваными тряпками покрывали неглубокие понижения местности. Зарумов подумал, что не стал бы без нужды по ним ходить, хотя, конечно, было ясно, что это только тени, и ничего, кроме галькообразной почвы, там нет и быть не может.

И все-таки он должен, обязан поискать своих Пятниц. Этого требует и устав Межзвездных связей. На каждом новом космическом объекте, кто бы и когда на него не попал, помимо вся­ких других стандартных исследований, обязательно должен быть проведен поиск следов разумной жизни.

"Не буду напоследок нарушать правила, хотя здесь это простая формальность, совершенно ненужная", — подумал Зарумов, доста­вая кассетный словарь-справочник Инопланетных контактов. В нем были языки, наречия, диалекты всех времен и народов, когда-либо населявших Землю и другие обитаемые миры, телепатические спо­собы общения, языки жестов и пантомим, цветовых и световых сим­волов. Но в данном случае все это для такой забытой Богом плане­ты, увы, явно было совсем не нужно. Здесь некому было показывать картинки с изображением людей и Солнечной системы, здесь некому было слушать земную музыку и позывные Межзвездной службы.

Зарумов вспомнил, как на Зарее они установили на возвышен­ностях видеозоры и целый час гоняли мультики и фильмы-боевики. На них, как бабочки на огонек, слетелись тогда летуны - многокрылые жители планеты. Но там была атмосфера, растительность. А здесь мертвая пустота...

Может быть, все-таки попробовать хотя бы язык лучей?

Зарумов установил на штативе небольшой портативный радар и стал прослушивать окрестность на волнах самого широкого диапа­зона длин и частот. Во все стороны по поверхности и вглубь плане­ты понеслись сейсмические, гравитационные, радио и световые лу­чи, инфразвук и ультразвук.

Но никакого отклика, даже самого слабого, чуть заметного, хо­тя бы сомнительного приборы не поймали. Только один раз мигнул индикатор, когда инфразвуковая волна скользнула по самому верх­нему слою почвы. Однако Зарумов тут же отметил, что причиной возмущения была его же собственная нога.

"Дохлый номер, - пробормотал он про себя, - искать здесь жизнь, все равно, что на Земле в Северном Ледовитом океане ловить жира­фов." Он собрал приборы и кассеты с результатами измерений, по­ставил их на место в скафандровом боксе и снова загерметизировал.

Теперь он должен был умереть.

Древние жители Земли, каждый раз убеждаясь, что человеческое тело после смерти разрушается, превращается в прах, тешили себя надеждой на нетленность, вечность души, на ее загробную потусто­роннюю жизнь. Они верили в то, что хотя тело умирает, душа остается.

С Зарумовым будет все как раз наоборот. Исчезнет его внутрен­ний мир, его сознание, чувства, ощущения, его "я". Но останется тело. В этом вакуумном стерильном мире, без воздуха и воды, без гнилостных бактерий он будет лежать законсервированным сотни, тысячи, а, может быть, и миллионы лет.

Зарумов вспомнил рассказ одного своего друга-археолога, экспедиция которого как-то нашла хорошо сохранившийся труп чело­века, замурованного в плотный непроницаемый для воды и воздуха гидротехнический бетон. Когда-то давно, еще в XX веке, на реках строили гигантские железобетонные плотины для гидроэлектро­станций. Человек, отбывавший наказание заключенный, упал в блок бетонирования, его не успели вытащить, он утонул в бетонной жиже и так остался лежать в затвер­девшем бетоне целым, пока не стал добычей археологов.

Кто знает, может быть, когда-нибудь в далеком будущем и Зарумова вот также обнаружат здесь, на этой затерянной в Космосе безжизненной планете и тогда его тоже будут изучать ученые, и он станет археологической достопримечательностью. Может быть, и планету назовут его именем.

У каждой эпохи свои находки.

Теперь главное, ему нужно получше выбрать подходящее место для своей могилы. Конечно, оно должно быть вблизи остатков ко­рабля. Надо лечь где-нибудь повыше, на видном месте, где его легко можно будет обнаружить вместе с компьютерными мемори-стиками, которые будут хра­нить всю информацию.

Пожалуй, он выберет вот этот невысокий, более, чем другие, светлый бугорок, который и станет его последней постелью. Здесь разомкнется защитная скафандровая оболочка, его последнее чело­веческое жилище, и он станет частью чужого враждебного мира, где царит вечное безмолвие, покой, тишина.

Зарумов опустился на колени, присел, потом лег на спину, под­ложив под голову бокс с информационными материалами. До конца оставалось четырнад­цать минут. Он сдвинул магнитный клапан наружного кармана и достал пластиковый пакет со старой объемной фотографией. Пусть в последний миг его жизни с ним будет рядом ласковый взгляд ми­лых родных глаз.

Это был один из самых счастливых месяцев их жизни. Они втро­ем поехали тогда в отпуск на побережье к морю. Пляж, горы, яркое жаркое солнце, буй­ная летняя зелень.

В тот день, когда было сделано это фото, они бегали по пляжной гальке, которая щекотала и колола пятки, а Эва с Белочкой соревновались, кто дольше пропрыгает по острым ка­мушкам.

        - Знаете ли вы, понимаете ли вы, - передразнивая пансионатного врача, "докторским" голосом вещала Бела. - Это же так полезно: на ступнях ног окончания нервов, связанных почти со всеми внутренними органами. Массажируя пятки пляжной галькой, вы факти­чески массажируете печенку и селезенку.

      Они громко хохотали, а потом, взявшись за руки паровозиком бросались в воду, ныряли, плавали вперегонки. Как им тогда было хорошо, как они тогда были счастливы!

      Зарумов оторвал взгляд от фотокарточки, непроизвольно при­жав ее к своему телу (они ведь "совсем раздетые в такой мороз"). И снова посмотрел на окружавшую его повсюду застывшую в пятисотградусном холоде мертвенно-серую почву. Здесь, на планете, тоже была галька, но разве такая!

Только теперь Зарумову впервые за все это время вдруг стало по настоящему страшно. Безотчетный первобытный ужас охватил все его существо, задрожали колени, лоб покрылся испариной. Пальцы непроизвольно потянулись к защелке шлема - поскорей бы изба­виться от этого гнетущего унизительного чувства - чего тянуть,  все равно осталось уже немного.

Но тренировка космонавта сказалась - он быстро овладел собой, рука опустилась вниз, пальцы сжались в кулак.Зарумов собрал всю свою волю, сосредоточился. Надо было сделать последние приготовления: пере­ключить приборы, еще раз проверить герметичность "банка памяти". Все это сделав, он устроился поудобнее и приготовился к смерти.

Как мудро устроила природа в том нормальном челове­ческом мире - человек не знает своего последнего часа. Хотя испо­кон веков стремится разгадать свое будущее. Античные ора­кулы и средневековые гадалки, ученые-прогнозисты и компьютер­ные машины времени - кто только не пытался прочесть Книгу Су­деб. Но всегда безуспешно. И если бы сейчас кто-то мог задать За­румову извечный вопрос "Что такое счастье?", он бы без всяких разду­мий тут же ответил: "Счастье не знать, что с тобой будет завтра, сегодня, через час".

А он, увы, знал. Вот и подтверждение этого - на приборе жизнеобеспечения загорелся крас­ный огонек. Через пару минут на экране вспыхнет и тре­вожно замигает крупными буквами надпись-сигнал: "Срочно нужна заправка! Срочно нужна заправка!" А потом прекратится подача воздуха, тепла, все погаснет, отключится. Наступит полная тиши­на, темнота. Смерть.

Зарумов закрыл глаза, больше он не будет смотреть на приборы. Стал ждать, Прошла минута, другая, третья, пятая. Но что это? Ничего не происходит. Дышится также свободно и легко, как раньше, по-прежнему тепло. Где он, может быть, в загробной жизни, в которую верили предки? Зарумов открыл глаза, посмотрел напра­во, налево.

      Нет, он все там же, на той же планете. По-прежнему косо смот­рит на безжизненную равнину круглый блеклый Трайкос, также чернеют зловещие теневые пятна в расщелинах и низинах. Он под­нес руку к глазам и посмотрел на наручные приборы: красный ого­нек индикатора погас, а буквенный сигнал не появился. Температу­ра, давление в норме. Мало того, показатель заправки воздухом и энергией стоит на черте "полное". В блоке питания появилось даже аварийное обеспечение, которое давно уже было израсходовано. Откуда все это богатство?

Неожиданно Зарумов услышал какие-то звуки. Они то возника­ли, то исчезали, то приближались, то удалялись. Одни из них были высокие и тонкие, другие - низкие и густые. Звуки были так тихи и слабы, что разобрать их было почти невозможно. Но они были, они существовали, причем явно вне какой-либо связи со скафандром и всем тем, что в нем находилось, - звуки шли откуда-то со стороны.

Потом они стали немного громче, яснее. Зарумов напряг слух, внимательно вслушался и вздрогнул, пораженный: это были голоса. Да, да,  настоящие человеческие голоса!

Первая мысль была: этого не может быть, это галлюцинация, болезнь. Взглянул на индикатор медицинского состояния — все в порядке, показатели умственного уровня нормальные, он не спятил. Но тогда, что же это такое?

Волнуясь и торопясь, Зарумов расчехлил радиометрическую ап­паратуру - может быть, магнитная антенна уловила какие-то дале­кие сигналы из Космоса, и где-то там, в необъятных межзвездных просторах, мчится корабль с Земли? Может быть, он только что вошел в зону, доступную для пеленгования с Трайкоса, и Зарумов сейчас свяжется с его экипажем, сообщит свои координаты, и его заберут отсюда.

Дрожащими пальцами схватил он ручку настройки пеленгую­щего устройства. Послал длинные волны, потом еще длиннее, длин­нее, дальше, дальше. Но, увы, никакого ответа, в огромном про­странстве вокруг Трайкоса была только пустота.

А голоса продолжали звучать. Все явственнее, все четче. Один, кажется, был женский, другой более невнятный, скрипучий, какой-то странный, нечеловеческий.

Зарумов укоротил волны, взял другой диапазон пеленгования и вдруг замер в ошеломлении. Источник звуков был где-то совсем близко, совсем рядом, в нескольких метрах. Сердце Зарумова уча­щенно забилось, от волнения перехватило дыхание. Неужели такое возможно, неужели здесь живые люди? Это было слишком неправ­доподобно, чтобы быть правдой.

Зарумов быстро поднялся на ноги, бросился бежать, бежать ту­да, откуда только и могли быть слышны человеческие голоса. Он подскочил к краю темной расщелины с обломками корабля, присел на корточки и заглянул вниз. Но там, как и прежде, не было ничего, кроме разбитого мертвого металла. Огорченно вздохнув, он поплелся назад, продолжая на ходу вслушиваться в таинственные голоса.

       Неожиданно ему вдруг показалось, что в женском голосе он слышит знакомые нотки, милое мягкое придыхание, нежный ласко­вый тембр. Кто это? Неужели, Эва? Как это может быть? Он взялся за рычажок ручной настройки. По экрану дисплея медленно побежал тонкий световой лучик. Все ближе, ближе. Вспыхнула яркая голубая точка. Вот оно. Есть. Поймал.

Зарумов недоуменно взглянул на координатный указатель - источником звуков была... фотография. Он разочарованно вздохнул и выключил приборы.

Однако, это было очень и очень странно. Как может кусок не­живого пластика, хотя бы и с изображением человека, даже люби­мого, заговорить живым человеческим голосом? Что, он превратился в некое "звуковое письмо"? Неужели подейство­вало какое-то таинственное чудодейственное облучение? Но если даже это так, то причем здесь тогда второй голос, совсем незнако­мый, чужой, металлический?

Зарумов прислушался к нему. Он что-то спрашивал у Эвы, та отвечала. И вдруг Зарумов понял, что они говорят о нем, он даже услышал свое имя. Это доказывало, что разговор, конечно же, про­исходил не когда-то там на Земле, в прошлом, а здесь, сейчас, сию минуту. Вот это да!

Он присел на корточки, положил рядом с собой фотографию, потом накло­нился над ней и сразу же заметил: что-то возле нее не так, что-то иначе. Что именно? Ага, почвы стало почему-то больше, круглые камни сгрудились около эвиного лица и почти засыпали его. Зарумову даже почудилось, что они чуть-чуть шевелятся, перекаты­ваются по фотокарточке, разглядывают ее, гладят.

И тут его осенило. Ну, конечно же, это они разговаривают с его Эвой, расспрашивают ее, узнают о нем, о Земле, людях. Это они не дали ему погибнуть. Как же он раньше не догадался? Почва из круглых "камней" - вот, оказывается, что живет в этом "мертвом" мире!

Он опустился на колени, приложил ухо к земле, прислушался. Разговор сразу же прекратился, стали слышны только какие-то шо­рохи, скрипы, свисты. Потом они начали плотнеть, сгущаться и оформляться в отдельные слова, фразы, мысли. Впрочем, скорее всего, это была даже не какая-то там звуковая речь или письменный текст, которую можно услышать или прочесть. Просто в сознании Зарумова как-то само собой, сразу и целиком, возник образ этого странного ни на что непохожего мира.

Его обитатели были облачены в самую совершенную, самую оптимальную форму существования материи, шаровидную, в которой не было ничего лишнего, ненужного (недаром, почти все небесные тела -сферы). Но и эти шары представляли собой всего лишь внешнюю оболочку необычного замкнутого мира, обращенного на себя самого, суще­ствующего совсем в ином измерении, недоступном для человеческого понимания.

Это была сверхцивилизация самого высшего типа. Она бурно развивалась, но росла не вширь, как другие, захватывая все новые и новые планеты, а вглубь, совершенствуясь и утончаясь. При этом она вовсе не отказывалась от связи с остальными мирами. Наобо­рот, она, как пчела нектар, собирала сведения о передовой технологии и культуре со всей Вселенной. Информация была ее хле­бом,  углем, нефтью. Любое сообщение, с любой планеты она могла материализовать и преобразовать во что угодно.

Далекая, недоступная для землян, она давно уже научилась об­щаться с другими мирами без непосредственного контакта. На ог­ромные расстояния через созвездия и галактики посылала она свои сигналы-щупальца, которые не были ни слышны, ни видны и не улавливались никакими приборами. Они проникали в сознание людей и незаметно для них разговаривали с ними, вникали в их дела и проблемы. И вот теперь, узнав об обычных человеческих чувствах, коснувшись простой человеческой любви, они, вопреки своим пра­вилам, вмешались в трагический ход событий и спасли мужа и отца тех, кто приветливо улыбнулся им с маленького старого фото.

"Милые мои, родные женщины, - забормотал про себя За­румов, - так это вы не дали мне погибнуть, спасли от смерти". Он поднялся на ноги, спрятал в пластиковый пакет фотографию и вдруг почувствовал, что земля под ним задрожала, грунт под подошвами его сапог вздрогнул, заколебался. Неужели, землетрясение? Неужели обитатели этой планеты, посвятившие его в свои тайны, передумали и решили прервать передышку, которую они ему дали только на короткое время, и он все же умрет?

Нет, это никакое не землетрясение, это свершилось удивитель­ное, невероятное, сказочное чудо. Из темной расщелины в скале медленно поднимался целый и невредимый звездолет. Ярко свети­лись его опознавательные огни, вращались навигационные радары, уверенно и гулко работали двигатели. Ура, теперь Зарумов сможет вернуться домой, на Землю!

Он подошел к кораблю, отомкнул люк и забрался внутрь. В нем все было по-прежнему. Также светились индикаторные огоньки приборов, неярко мерцали голубоглазые дисплеи бортового ком­пьютера, мирно горели лампы основного и аварийного освещения. И только два голых металлических остова пустующих рабочих кресел напоминали о происшедшей катастрофе.

      Зарумов включил реле готовности пускового комплекса и взгля­нул в иллюминатор. Светлорозовый Трайкос теперь уже поднялся высоко над горизонтом и его прямые лучи осветили планету неж­ным молочно-оранжевым светом. Черные тени в низинах и расще­линах почти совсем исчезли, и на их месте в лучах восходящего све­тила блестели тысячи перламутровых шариков - мудрых и добрых обитателей этой планеты.