Монстр

Глава 19

Кабинет Аяза Торе тонул в вечерних сумерках. Тяжёлые бархатные шторы приглушали звуки ночного города, создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира. В камине плясало пламя, отбрасывая на стены из тёмного дуба багровые отблески, которые превращали обычную картину в мистическую симфонию света и тени.

В центре комнаты, в массивном кресле с сафьяновой обивкой, сидел хозяин кабинета. Его внушительная фигура в колеблющемся свете казалась ещё более монументальной, а тень на стене словно вырастала до исполинских размеров. В руке он держал бокал с коньяком, но напиток, обычно согревающий душу, сегодня оставлял во рту лишь горечь.

Аяз провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть следы собственной победы. Она была рядом — в соседней крыле, сломленная, залитая слезами, но принадлежащая ему. Сила, которой он привык повелевать, снова доказала своё превосходство.

Но почему же тогда вместо ожидаемого триумфа в груди тлел лишь пепел разочарования? Почему момент, который должен был стать апофеозом его власти, не приносил удовлетворения?

Откинувшись на спинку кресла, он встретился взглядом с портретом отца над камином. Стальные глаза предка, казалось, пронизывали его насквозь, читая самые сокровенные мысли, вынося молчаливый приговор.

«Не первая», — повторял он про себя привычную мантру. История знала множество таких, как она — гордых, непокорных, считающих себя особенными. Всех их судьба учила одному и тому же уроку. Через месяц она будет такой же, как и все остальные — цепляющейся за его руку, молящей о внимании.

Но мысль о поступке её матери — этом жестоком избиении — не давала ему покоя. В мире, где всё имело свою цену, где каждый шаг был просчитан, это действие казалось необъяснимым. Словно кто-то нарушил фундаментальные законы его вселенной, заставив сомневаться в собственной непогрешимости.

И в этой неопределённости таилась новая, неизведанная угроза — угроза сомнения в собственных убеждениях. В адекватности Агаты.

Аяз резко поднялся. Его тень метнулась по стене, а ладони упёрлись в холодное стекло окна. В чёрной бездне неба мерцали равнодушные звёзды — такими же должен был быть и он. Но в груди клокотала ярость.

Кто-то осмелился использовать доверчивого отца Миры как пешку. Эта мысль заставляла сжимать зубы до боли.

Взгляд упал на окна спальни. Внизу живота возникло тёмное, горячее напряжение — не просто злость, а жажда обладания.

«Любимая доченька», — усмехнулся он про себя. Она была мягкой, тёплой, наивной — и теперь принадлежала ему.

Аяз прошёлся по кабинету, проводя пальцами по столу. В памяти вспыхнули её резкий вдох, когда он схватил запястья; расширенные зрачки со смесью страха и ярости; хруст ткани, когда прижал к себе…

"Сопротивлялась", — губы его искривились в полуулыбке. Но не так, как другие. Не с той покорной дрожью, что быстро переходила в томный трепет. Нет — она ненавидела. И это...

Он резко сжал кулак, ощущая, как мышцы предплечья напряглись. Внизу живота дёрнулось что-то тёплое и колючее одновременно.

— Ты думаешь, слезы что-то изменят? — его голос прозвучал в тишине, хотя он знал: она не слышит.

Камин потрескивал, освещая профиль Аяза — сейчас напоминал скорее хищника, принюхивающегося к крови, чем хозяина, размышляющего о новой игрушке.

"Надо сломать. Быстро. Но..."

Он сел в кресло, его пальцы нервно барабанили по столешнице. Каждая капля коньяка, оставшаяся на дне бокала, отражала огонь камина, словно крошечные кровавые звёзды.

— Выдержит ли? — Аяз внезапно прервал собственные мысли, почувствовав, как голос может выдать внутреннее напряжение.