Монстр

Глава 8

В воображении Велимира не сопротивлялась, а, наоборот, отвечала ему с такой же страстью, как и он. Он видел, как глаза девушки затуманиваются от наслаждения, и она сжимает широкие плечи, поддаваясь волне эмоций. Волнующая картина, в которой каждый женский вздох был сладким триумфом.

Аяз представлял, как стоит над ней, и пальцы впиваются в простыни по бокам её головы. Его дыхание — горячее, неровное, с примесью коньяка и сигарет. Он видит, как её зрачки расширяются, как губы дрожат при глотках воздуха. Страх? Нет. Не только.

— Ты... не посмеешь... — шёпот звучал хрипло, но тело — грудь вздымается быстрее, бёдра непроизвольно сжимаются.

Он чувствовал это будто наяву. Всё её нутро — влажное предательство собственного тела. Его ладонь скользит под сорочку, пальцы сжимают грудью — нежно, слишком нежно для такого зверя. Она стонет и кончает.

— Я посмею всё, — его губы прижимаются к шее, зубы царапают кожу. — Ты будешь кричать. Кончать. И просить ещё.

Его рука резко дёргает цепь, заставляя её выгнуться. В его фантазии…Его прикосновения будут одновременно нежными и властными, и он обязательно покажет ей, что теперь она принадлежит ему. В его фантазиях их близость была идеальной, каждый момент полон жаркой похоти.

Дверь особняка захлопнулась за его спиной, сотрясая стены. Аяз ворвался в холл, оставив за собой шлейф сырого воздуха и ярости. Его пальцы сжали перила лестницы так, что дерево затрещало под напором. Взгляд — горящий, хищный, голодный — скользнул по прислуге, заставив прислугу съёжиться.

— Где, девушка, ее комната, — не вопрос, а приговор. Слова падали, как гильотина.

Горничная уронила серебряный поднос. Звон разбитого хрусталя разнёсся по холлу. Старший лакей побледнел, его пальцы судорожно затрепали фалды фрака.

— В-в восточной спальне, хозяин... Но она...

Аяз уже мчался по лестнице, срывая с шеи галстук. Его нельзя было остановить. В голове — только одно: её запах, её кожа под его пальцами, её предательский стон, который должен был вырваться, когда он...

Тишина в спальне задавила, как тяжёлый занавес. Простыни на кровати были не смяты, серебряная цепь — разомкнутая, холодная. Не тронута. Аяз замер в дверном проёме, его пальцы медлительно сжались в кулаки, пока белые костяшки не побелели до синевы. Воздух в комнате сгустился, как перед грозой.

— Где? — голос прозвучал утробно, почти ласково, и от этого стало ещё страшнее. Он вернулся к прислуге, и его глаза — чёрные, бездонные — заставили самого смелого лакея отступить на шаг. Где-то в коридоре что-то упало. Звук, будто выстрел, разорвал напряжённую тишину. Старший горничный рухнул на колени, его голос задрожал, как лист на ветру.

Аяз нахмурился, и в комнате стало ещё тише, как будто все затаили дыхание.

— Она не в своей комнате, — тон стал ещё более строгим, пронизывающим. — Почему вы все так нервничаете?

Один из слуг, собравшись с духом, попытался объясниться:

— Мы просто… не уверены, господин. Мы не видели, чтобы её кто-то выводил.

Аяз, сохраняя полное самообладание, взглянул на них с таким выражением, что казалось, он мог их видеть насквозь. Его терпение находилось в исходе.

Ледяная тишина повисла на секунду - ровно до того момента, как Аяз резким движением смахнул хрустальную вазу со стола. Осколки разлетелись по мраморному полу, заставив служанку вскрикнуть.

— БЛЯТЬ! — рёв сотряс стены. Кулак врезался в дверной столик, оставляя кровавые следы на дереве.

Глаза метались по комнате, выхватывая детали: следы борьбы на полу, крови… В висках пульсировало, дыхание стало частым и прерывистым.