Остаток этой тревожной ночи прошел тихо; в доме лесника бодрствовал лишь Гилберт Хэд. Ритсон так и не приходил в сознание. Его уложили в коморке Линкольна после того, как Маргарет безмолвно обмыла раны брата, едва сдерживая душившие ее слезы. Она с трудом признала в этом постаревшем человеке весельчака Роланда, по которому так тосковала. Однако она не стала спрашивать у мужа, чего он так терпеливо ждет, сидя у изголовья умирающего.
Час шел за часом, и Гилберт просил Бога только об одном: пусть его несчастный заблудший шурин наконец очнется. Молитва его была услышана — на рассвете веки Ритсона слабо дрогнули, и раненый открыл глаза. Затем дрожащая рука покаянно простерлась к Гилберту Хэду.
— Простил ли ты меня? — едва слышно прошелестел Ритсон.
— Сначала ты мне все скажешь… — сурово отве
