Осенние клещи

9

Я честно сорвал овацию! Мне даже не хотелось слезать с трибуны, но тут к корпусу подъехал милицейский Уазик, из которого два дюжих полисмена вытащили нашего пациента. Тот еле стоял на ногах и мычал что-то нечленораздельное. Оказавшись перед нашим кипящим от возмущения разумом, он выпучил глаза и ударил себя в грудь:

- Я ничё не брал! Чтоб мне мох всю жизнь с****ь!

 Увидев несанкционированный митинг и узнав в чём дело, полиция малость обалдела. Кто-то крикнул, что сюда едет телевиденье, и менты поправили форму и приосанились. Прибежал Арнольд Иванович. Вместе с ним вышел к народу встревоженный пожилой мужчина в белом халате, и по толпе прокатился шепоток: главный, главный, это главный, сам! Поговорив с полицией, главный повернулся к публике и известил:

- Товарищи! Успокойтесь! Преступник задержан! Похищенное найдено! Потерпевшие здесь?

   Мы втроём протолкались через народ и предстали перед начальством. Полиция была в нерешительности. Сержант спросил – разрешён ли митинг, но бабы угрожающе загудели, и он вовремя заткнулся. Выяснилось, что наши вещи, к счастью, были на месте, но они оказались нужны как вещественные доказательства преступления. Плюс к тому что нам их не хотели отдавать – требовалось ещё заявление от потерпевших и справка от главврача, что преступник – пациент, грубо нарушивший правила стационара. Мы заверили последователей Глеба Жеглова в том, что заявление напишем сегодня же, и нам в виде исключения вернули вещи. Видимо, потёртый на углах и битый жизнью Петин телефон скупщиков краденого не заинтересовал. Мои ключи и документы, к счастью, были на месте, кошелёк Константина Геннадьевича – тоже. А вот мои четыре сотни и пять сотен из кошелька соседа алкаш успел пропить. На что он профукал почти тысячу за какой-то час, не отойдя от больницы и двух кварталов – я так и не смог узнать. Видимо, залился не самым дешёвым коньяком. Дурак-то дурак, а в выборе алкоголя не оплошал!

    Мы поблагодарили служивых и пошли в палату писать одно заявление на троих. Амнезию засунули в воронок и пообещали быстро восстановить ему память без всяких таблеток. Народ ещё малость пошумел про Чубайса, рост тарифов и козни международного валютного фонда, и потянулся по стойлам дальше залечивать свои болячки и недуги.

   Заявление у нас получилось хоть в свободном стиле и короткое, но гневное и не без стиля. Мы не просто указали на факт кражи у больных людей последних денег, но и упомянули о том, что данный контрацептив неадекватен в общении, социально опасен и видит в каждом – даже в Арнольде Борисовиче и в сестре Галине! – нехорошего человека! В людях, которые бьются за спасение его как личности, которая, увы, погибла безвозвратно. Расписались, поставили дату, и Петя как самый молодой, унёс телегу главному на четвёртый этаж.

* * *

   С этого дня в палате я почти не сидел. Находился в ней только ночами, когда уставал, или когда сильно болели голова и суставы. Почти всё остальное время мы сидели или на лавочке перед больничным корпусом, или в холле и смотрели телевизор. К нам с Константином Геннадьевичем, как к вождям народного движения, приставали с расспросами на самые разные темы или рассказывали какие-то невероятные истории из своей жизни. Многие жаловались на своих врачей, просили пособить в поисках съёмного жилья или устроить племянницу помощником депутата. Одна бабушка несколько раз просила Спецстроя заняться проблемой поборов в ЖКХ. Точно пел Высоцкий: «Нам вождя не доставало. Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков!»

   Из рассказов пациентов о житье-бытье больше всего мне запомнилась история, рассказанная одним длинным худым дядькой с парализованной ногой. Речь зашла про домашних животных, и одна женщина, вместе с нами смотревшая в холле новости по ящику, пожаловалась, что её кошечка очень привередлива в еде. Ест только говяжью вырезку и какой-то хитрый кошачий корм по цене красной икры. Длинный рассмеялся и припомнил случай со своим котом, который у него жил ещё лет двадцать назад.

- Мой тоже выбирал. Это не хочу, то не буду. Баба разбаловала. А потом мы с бабой разбежались и кота она мне оставила. Ну, себе «Девятку» и всё золото притарила, а мне взамен оставила самое дорогое, что было у неё. Проходит месяца буквально два – попадаю я на мотоцикле в аварию и ломаю вот эту же самую ногу. Очухиваюсь в больнице и первым делом думаю: как там кот? Сдохнет же с голоду! А жили мы с котом в деревянном бараке на Спандаряна, на первом этаже. Мобильников тогда ещё не было! Даю медбрату номер телефона соседа. У того есть ключи от моей хаты. Ну, в смысле чтоб кота кормил пока я тут лежу. Тот сходил в автомат, позвонил соседу. Сосед говорит – без проблем! У меня и душа не болит! Провалялся я в больнице месяц. Приезжаю домой. Дверь открывать – а из скважины торчит обломок ключа! Я к соседу. А тот говорит: пошёл к твоему коту в гости, а ключ в замке заклинило! Он давно у меня заедал, замок этот. Ну, он крутнул его пассатижами – и обломил. Я говорю: так кота-то ты кормил? Нет, говорит! Ни разу! Я подбегаю с улицы к окну – а мне с той стороны, из хаты, кот лапами в окно вяло так тарабанит и орёт: спасите, мол! Сосед принёс лестницу. У меня-то нога! Бей, говорю, форточку! Он стекло на форточке разбил, в хату пролез и изнутри дверь открыл. Захожу – мать моя дорогая! Мой Мурзик все цветы сожрал, всё помойное ведро вылизал, и что характерно – сожрал пакет лука проросшего! Ладно что в унитазе протечка, так у него хоть вода была. Я ему хлеба кинул – хлеб до земли не долетел! А такой привереда тоже был! С тех пор мёл всё подряд, хоть х**н с горчицей. А вы говорите – не ест ничего!   

   Таких жизненных историй я услышал с полсотни. Про кошек и собак. Про благодарных детей и неблагодарных внуков. Про то, как умер совсем молодой сосед по палате и как в последний момент спасли пожилого соседа по коммуналке. Обычные разговоры больных людей: о здоровье, жизни и смерти.  Внутренне расслабившись, я честно рассказал людям - при каких обстоятельствах поймал клеща. Имён не назвал, а про всё остальное – бабу и снятые штаны - раскололся как Буратино. На работе перед сослуживцами – ни слова не скажу, хоть пытайте! А тут перед посторонними бедолагами – доложил всё по форме и даже не покраснел. Народ с моей истории катался! Смех, говорят, жизнь продлевает.

   Ещё мы смотрели телевизор и обсуждали новости. Пара человек были за нынешнюю власть, но большинство -  за коммунистов, Жириновского, Сталина и вообще против всех. Разгорались нешуточные споры – за кого голосовать? И какой толк в голосовании, если избирком ещё за год до выборов уже все кресла в думе пофамильно расписал между гимнастками, актёрами и крепкими хозяйственниками. Потом бывшие коллеги Константина Геннадьевича привезли ему шахматы и чёрные шахматные часы, и в коридоре зазвучали резкие щелчки и традиционное: «Лошадью ходи, век воли не видать!» Оказывается, Спецстрой был заядлый шахматист, а среди больных обнаружилось несколько сильных соперников, причём одна – бабушка годов семидесяти семи. Выяснилось, что у неё когда-то был первый взрослый разряд по шахматам и по шашкам. Время полетело быстрее. Я пытался читать Достоевского, но глаза быстро уставали и начинали болеть сильнее прежнего. Поэтому пришлось ограничиться телевизором вприглядку и радио. Отправил несколько сообщений Юле и Насте. Обе молчали как рыба в пироге. И я понял, что свою лягушку мне придётся искать в каком-то другом болоте.

    Ну и конечно спали в больнице все столько, сколько могли. Если сон – лучшее лекарство, то выздороветь мы должны были безо всяких уколов и таблеток. Двенадцать часов сна в сутки – это в больнице норма. Капельницы нам с Петей делали уже по одной в день, а Спецстрою – одну в два дня: у того болезнь протекала неизмеримо легче нашего. Уколов тоже стало меньше, и задницы у нас почти перестали от них болеть. И как-то неожиданно сестра Галина в очередной раз взяла у нас троих кровь из вены, а Арнольд Борисович заявил, что завтра выписывают Петю, через день - меня, а вскоре и третьего товарища по несчастью. На тот момент я чувствовал себя вполне сносно. Парез лицевого нерва стал практически незаметен, хотя теперь, когда я улыбался, то делал это только правой стороной лица, и моя улыбка могла выглядеть в глазах несведущего человека надменной и циничной. С ногой тоже стало почти как было. Если не бежать стометровку на время, а просто идти по городу – я ничем не отличался от себя прежнего. С рукой дела обстояли хуже. Она поднималась едва до уха и была очень слаба. Я постоянно держал что-то в своей левой, крутил карандаш меж пальцев и сам себе делал массаж плеча. Петров сказал, что при должной заботе о здоровье я встану в строй к следующему лету. А пока – никакого алкоголя! Никаких солнечных ванн и вообще прямых солнечных лучей! Желательно – никаких женщин и зачатых детей в течение минимум полугода. Но у меня возникла другая проблема, которая окружающим в глаза не бросалась, да и я на неё сначала внимания не обратил.

* * *

   На другой день за Петей заехал его брат на старенькой «Шестёрке». Мы пожали друг другу руки и расстались. Петя взял мой номер телефона и, не взирая на мои протесты, пообещал вернуть деньги за лекарство, как только сможет. Его брат привёз два каких-то тяжёлых пакета, один из которых Петя отнёс врачу, а другой – медсёстрам. В палате Петя оставил для нас ведёрко больших спелых ранеток. Я вышел проводить парня, глянул на машину его брата и вспомнил про свою «Селику». Жива ли ещё? Не продали ли её на стоянке за долги?

- Петя, а тебе машина случайно не нужна? Я свою продавать наверно буду.

- Подумываю. А что за колёса у тебя? – поинтересовался тот.

- «Селика». Белое купе. Состояние идеальное.

- Не-е! Зачем мне купе? – засмеялся Петя удачной шутке. – Я, если что, «Ниву» буду брать. Или «Фермера». За купе в деревне засмеют! Непрактично!

- Да, верно. Как-то не подумал. Не болей!

***

   В тот же день к нам подселили нового больного с несмертельным микроинсультом и парезом лица, ровно как был у меня. Мужик страшно переживал, но, узнав, что тут и не таких на ноги ставили, и я – тому яркий пример, – присмотрелся к моей физиономии и малость успокоился. Вечером, когда его мозг свыкся с новой обстановкой, он рассказал – как попал в это заведение. Я думал, что самая странная и удивительная история госпитализации – моя, но выслушав этого парня, я понял, что готов разделить с ним сомнительную пальму первенства. Он работал охранником на вахте. Охранял с напарником деляну с лесом.

- Лесовозы то есть, то нету. Народу то густо, то пусто. И вот выдалось такое затишье дня четыре назад. Никого! А в тайге-то красота! Осень! Мошки нет! Не тайга – парк! Мы ходим – бруснику собираем, жимолость, смородину. Ягоды навалом нынче! И вот ночью мне приспичило. Скрутило с ягоды живот. Темнота. А фонарик сдох! Иду в кусты метров за сто от балка, подсвечиваю себе телефоном, чтоб шею не свернуть. Сажусь. Свет конечно выключил. Звёзды! Тишина!

- И тут мишка тебе зад подтёр? – не удержался Константин Геннадьевич.

- Козёл! – выкрикнул Парез, и я сначала решил, что он ругается. – Там козлов много! Сижу, и вдруг слышу – кто-то рядом идёт! Прям – вот! Метра три! И только хотел спичкой чирнуть - он как заорёт! У них когда гон – они в голос орут. Не то что орут, а как кашляют так утробно: «Кыхы! Кыхы!» Тут меня кондрашка и хватанула.

* * *

   Наступило первое октября. Я проснулся от знакомых звуков: сестра Галина принесла капельницу и одним движением воткнула иглу в руку товарища с инсультом. Потом пришла Светлана и воткнула тому пару уколов и дала таблетки. А я лежал и вспоминал ощущение дембеля в армии. Мой курс лечения окончен! В этот момент мне стало страшно. Мне стало страшно ехать домой! Мне было жаль покидать больницу! Этот устоявшийся мир, где ты лежишь, а вокруг тебя суетятся умные люди, заботятся о тебе, лечат, кормят, спрашивают о самочувствии. График жизни устаканился. Лица медсестёр, уборщиц, поварих и врачей стали родными. Завтра я приду на работу – и ни одна тварь не спросит меня о здоровье и самочувствии! Зададут пару вопросов для отвода глаз и через минуту скажут: ну, Сергей, мы подыскали тебе тут работёнку попроще. Принимай мойку! Работа ответственная, коллектив хороший. Нет? Тогда вот что, дорогой ты мой: дороги у нас в городе нынче широкие. Выходишь – и хоть направо шагай, хоть налево!  И я пойду командовать пьяницами и студентами, из которых больше двух месяцев ни один у нас не работает. А куда деваться? Закралась подлая мысль: чем бы ещё таким заболеть, чтобы ещё недельки две полежать в тепле и заботе? Нет, всю жизнь не проболеешь! Но насколько плюсы очевидны!  

   За два дня до этого я сходил в магазин и снял деньги с карты: бухгалтерия перевела мне аванс за вычетом того, что они перечислили в аптеку за моё дорогое лекарство. Сумма не поразила меня количеством нулей, поэтому для сестры Галины, сестры Светланы и Арнольда Борисовича я купил по коробке «Рафаэлло», после чего денег у меня осталось только на то, чтобы заплатить за квартиру, автостоянку и потом не умереть с голоду в течение ближайших двух недель. В палате, чтобы не нарушать традицию, я оставил непочатую банку дарёного кофе. Честно говоря, я бы сам никогда не догадался благодарить врачей и медсестёр чем-то, кроме слов. Но традиция есть традиция, выглядеть неблагодарной свиньёй в глазах спасших меня людей я не хотел, да и мало ли как поведёт себя в дальнейшем моя болячка. Привезут снова сюда же с эпилепсией или каким-нибудь синдромом, а сестра Светлана посмотрит и скажет: «А-а! Это тот хмырь, который нам в тот раз конфеты зажопил! Дайте-ка мне иголку подлиннее!»    

   Зашёл Арнольд Борисович и сказал, что все документы будут готовы часам к десяти: у него тяжёлый больной в двести четвёртой палате, поэтому надо срочно идти туда. Я походил туда-сюда по длинному коридору, потом отнёс в процедурный кабинет две капельницы и заметил, что там, где лежат таблетки, моей фамилии уже нет. Нет там и фамилии Снежаны. Видимо, она выписалась уже несколько дней назад и даже не попрощалась. Да и ладно! Вручил женщинам конфеты и поблагодарил за спасение. Сестра Галина от подношения отказалась в ультимативной форме, отдала мои конфеты Светлане и напомнила, чтобы я непременно появился в доме молитвы и спас вместе с телом ещё и душу. Я сказал, что постараюсь.

   Потом я переоделся в тот спортивный костюм, в котором меня сюда привезли, снова лёг на койку и стал смотреть на часы. Время остановилось. Я представил, как захожу в свою квартиру - и мой пульс подскочил. Что я сделаю первым делом? А потом? Чтобы у***ь время, я залез в Интернет и почитал – кто из знаменитостей умер в тридцать три года. Валерий Харламов, Евгений Урбанский, Яков Свердлов, Гарри Пильсбери, Брюс Ли, Иисус Христос…Их знали миллионы. А мне за три недели позвонил дважды отец и дважды – с работы. Пишут, что с ними, умершими в тридцать три, у бога будет особый разговор. Не просто так они умерли. У каждого из них оказался свой крест, своё распятие. И у меня оказался свой крест. Не крест пока, а так, крестик. Но до дня рождения ещё два месяца. Клещей нет, так сосульки скоро пойдут. Гололёд. Гепатит Б. Килька с ботулизмом наконец! Боженька захочет - найдёт способ призвать на беседу, и тут никакая каска не спасёт. Кажется, я становлюсь фаталистом. Поневоле станешь после такого! Как сказал кто-то в холле у телевизора – я в магию не верю, но она, сука, всё равно действует!   

   Ветеран «Спецстроя» тоже ждал своего часа, который должен был пробить на сутки позже моего. Вечером ему предстояло получить последний укол и пару таблеток. Он ещё был в списках. Счастливчик! А тот переживал за некопаную картошка на даче и боялся, что урожай придётся оставить в земле на зиму: за окном шёл холодный осенний дождь, грозящий перейти в ледяную крупу.

- Ну, как самочувствие? – спросил Петров, заходя в комнату и протягивая мне карту больного с кучей каких-то листков и листочков внутри. – Это передадите в свою поликлинику! Сегодня же сходите в регистратуру и запишитесь на приём к своему врачу, а там вас направят к участковому невропатологу. При необходимости обращайтесь в частную клинику. Их визитку я вам, кажется, давал. И аккуратнее пользуйтесь своим неокрепшим мозгом! Никаких стрессов, никаких волнений и скачков давления. Всё пока очень шатко. Первое время попрошу без подвигов!

- Спасибо, я понял. Чувствую себя гораздо лучше. Тут я … - завёл было я разговор, который откладывал до последнего, и протянул врачу коробку конфет.

- А, спасибо! Не стоило! Удачи! – он взял конфеты, развернулся и быстрым шагом ушёл в следующую палату.

   Вот и всё. Я так и не сказал ему о своих подозрениях. Дело в том, что с моей головой стало твориться что-то странное. Она почти перестала болеть, чему я, конечно, был очень рад. Глазами я мог вращать не так как прежде, но, как сказал Петров, динамика тут положительная. Лицо стало почти симметричным, хотя неузнаваемо иным. Появились мешки под глазами, но дело было даже не в них. Что изменилось в лице – я бы и сам не смог точно сказать. Ведь в нашем фэйсе зашифрована бездна информации! Один миллиметр может сделать его иным, а сантиметр превращает красавца в урода. Мне словно сделали подтяжку лица наоборот. У кожи появилась возможность образовать морщинки, и я чувствовал, что она этим случаем скоро воспользуется. Зато суставы почти перестали болеть. Температура за последнюю неделю поднималась лишь два раза, да и то на один градус. Но теперь меня беспокоило не лицо и не суставы. На днях я полез в барсетку за деньгами, достал связку ключей и не сразу понял – что у меня в руках. Несколько секунд мне потребовалось, чтобы отличить деньги от ключей. Двумя днями раньше, когда в столовой я однажды захотел взять ложку, то взял вилку, дошёл до столика и только тогда понял, что взял вилку, а не ложку. В тот же день я сходил в магазин за конфетами и заодно купил себе мороженое: соскучился по сладкому. Я выбрал понравившуюся упаковку, ткнул пальцем, и вдруг понял, что забыл название этого продукта.

- Мне вот эту! Ну, красненькую! – сообщил я продавщице.

   Та подала мне стаканчик, я достал из кармана мелочь и не смог понять – хватает тут на порцию или нет. На ладони лежали какие-то металлические кругляши, которые я никак не мог приравнять к мороженому. Глаза смотрели на деньги, а мозг ещё был занят решением предыдущей задачи: как же эта штука всё-таки называется? Твороженное? Пирожное? Пломбир! Мороженое!

   Я высыпал мелочь на блюдечко перед продавщицей, и та сама отсчитала нужную сумму. Ничего особенного. Никто ничего не заметил, не покрутил пальцем у виска и не попросил выключить тупого. Но во мне зародилась неуверенность в своих возможностях. До этого мой организм не подводил меня ни разу. Никогда! И вот из-за какой-то козявки я становлюсь этим… ну…склеротиком. Неуверенность в чём-то одном всегда переходит в неуверенность в себе в целом. А что если организм откажет в тот момент, когда придёт клиент и спросит что-нибудь про машину? А я встану перед ним ослом и буду, ковыряя в носу, мямлить про то, что тут сбоку под капотом есть…ну… такая штука, которая…ну…делает это… Или ко мне в гости придёт баба – а я не смогу! Такого удара я вообще не переживу! Нет, с бабами торопиться пока не надо. И организм надо подлечить, и мозги на место поставить. Неужели возможно такое, что она придёт – а я не смогу? После подобных сомнений уже точно не смогу!    

   Такие мысли посещали меня последние дней пять. Вроде бы всё это были мелочи, но они накапливались в критическую массу, которая давила на психику и мешала радоваться тому, что скоро - домой. Это тут, в больнице, случись что – вылечат. А там – снова волчий мир. Случись что там – добьют, сожрут и завтра высрут. России - они разные. Есть та, где работает Вася, а есть та, где ночами вою на луну я. Конечно, некоторые мелочи в своём поведении можно списать на невнимательность и рассеянность, свойственную больному человеку, поэтому я никому про это и не рассказывал. И уж конечно нечего было и мечтать о том, что, если бы я рассказал про них врачам – меня бы оставили тут ещё на какое-то время. Сказано же по-русски: в поликлинику! И потом, когда конечно же не поможет, - к Мейерхольду! Поэтому я только крикнул в спину Петрову:

- И вам тоже!

   Потом пожал руки всем друзьям по несчастью, взял пакет с барсеткой и вышел из палаты.

   На улице лил дождик. Он начался со вчерашнего вечера и неторопясь орошал город то стихая, то начинаясь снова. Я постоял на больничном крыльце под навесом, посмотрел на будничную суету приёмного отделения, на посетителей, на гуляющих по холлу больных, и пошёл на остановку. Заказывать такси я не стал по вполне понятным причинам.

   Город за три недели моего отсутствия вроде бы и не изменился, но я смотрел по сторонам так, словно не был тут год. Смотрел глазами человека, который всего этого мог и не увидеть, а увидел! Рубеж тридцати трёх лет с потерями, но проскочил. А ведь есть ещё другая черта: тридцать семь лет! Проскочу ли её?

   Автобус пришёл довольно быстро, и через полчаса я, слега замёрзший и немного промокший, поднимался в зеркальном лифте в свою студию. Что меня ждёт там? Выбитая дверь? Сгоревшая дотла кровать? Исписанные чёрными свастиками стены? Я представлял себе картины одну ужаснее другой, хотя для таких опасений не было ровно никаких предпосылок. Смотрел на себя в зеркало – и не узнавал. Я постарел на десять лет! Надо привыкать реже смотреть на себя в зеркала!

    Успокоился я лишь тогда, когда провернул ключ в замке и потянул дверь на себя. Всё на месте. Никаких следов чужого вторжения. Стоит какой-то затхлый запах, а так, судя по всему, мои вещи длительного отсутствия хозяина даже не заметили и моему приходу нисколько не обрадовались. Жаль, что у меня нет кота. Он бы сейчас ловил на лету хлеб и в перерывах между едой целовал бы мои кроссовки.

   Я открыл балконную дверь, и вкусный мокрый воздух с Енисея мгновенно заполнил комнату. Я бросил вещи на кровать и понял, что хочу пять вещей сразу: писать, какать, есть, пить и помыться. Но вначале я открыл холодильник и выкинул в ведро заплесневелый сыр, хлеб и открытые банки с почерневшей тушёнкой и зелёным горошком. Потом вынес ведро в мусорку и только тогда принялся поэтапно осуществлять свои мечты. Как это чудесно: сидеть на своём родном толчке в тишине и спокойствии! Никто не кряхтит за пластмассовой стенкой и не дёргает ручку кабинки с криком: «Мне клизму поставили! Нельзя ли побыстрее?»  И бог с ним, что он не электронный, не читает стихи, не подмывает зад и не сушит его феном! Как прекрасно налить воду в ванну, добавить туда ароматизированную соль и нырнуть по самую шею! Правда, меня предупреждали о вреде перегревания во время принятия ванн в первый год после болезни, но законные пятнадцать минут у меня сейчас не отнимет никто! За пятнадцать минут поди не помру. С каким удовольствием я бы сейчас выпил рюмочку коньяку! Но про алкоголь меня предупреждали ещё серьёзнее, чем про ванну, солнце и секс. Поэтому, нехотя выбравшись из ванны, я подошёл к большому зеркалу, побрился и осмотрел себя. В больнице я вроде бы не потолстел и не похудел, но вес как-то перераспределился. Мышцы на руках потеряли рельефность, кубики на животе заплыли, лицо стало то ли немного больше, то ли просто пожелтело и слегка потеряло симметричность, под глазами набрякли тёмные морщинки. Факт оставался фактом, причём безрадостным: выглядел я ужасно! Длинные мокрые волосы лезли в глаза. Я зачесал их назад, как не делал никогда, и вдруг понял, что мне нужен новый имидж. Мне уже никогда не стать секс-символом фирмы и мечтой каждой разведёнки с сайта знакомств. Значит, мне надо брать жизнь чем-то иным. А чем иным я могу похвастать? С годами мужик должен умнеть. Значит и мне нужен имидж если не мудреца, то хотя бы такого человека, который и без руки чувствует себя уверенно. Потому что он знает о жизни что-то такое, что с рукой несравнимо! Что-то надо почитать на эту тему. Или, коль болят глаза, послушать аудиокниги. Но сначала надо пообедать и решить кое-какие неотложные дела.

   Я оделся по погоде, взял зонт и вышел на улицу. Мелкий водяной бисер висел в воздухе холодным туманом, поэтому зонтик я раскрывать не стал, а убрал его в сумку. Дошёл до автостоянки, глянул на свою красавицу «Селику» и поднялся в будку сторожей. Внутри сидели два ухаря в наколках наподобие того, что упёр наши вещи в больнице. Правда, вели себя ухари вполне корректно. Я объяснил им ситуацию, они сказали, что я тут не один такой и ничего страшного не произошло, подсчитали сумму моего долга и даже не начислил никаких штрафов. Я оплатил обозначенную сумму и ещё заплатил на три дня вперёд, и пошёл в столовую «Съем слона». Жутко хотелось есть, а дома из съестных запасов оставались лишь сахар, соль, три пакетика зелёного чая и две пачки макарон. Сегодня мне не хотелось стоять у плиты и изобретать какой-нибудь суп. Хотелось просто ощущать себя дома, на свободе, а не в казённом учреждении. Как я мог, находясь за решёткой, не хотеть на свободу? Что за фокусы проделывает моя психика? Видимо, человек привыкает ко всему. Я слышал, что некоторые люди из тюрьмы выходить не хотят, а есть даже такие, которые отказываются, от операции по восстановлению зрения и предпочитают оставаться слепыми.

   В столовке я взял две порции варёных пельменей с майонезом и соевым соусом, зелёный салат и стакан зелёного чая. Проглотил всё это за пять минут как тот голодный бедолага-кот, вспотел и пошёл в бухгалтерию нашего ТСЖ. Там сидели вполне приличного вида люди, без наколок, которые, однако, тут же взялись мне хамить. Мои объяснения про смертельную болезнь и даже ссылка на плохо действующую конечность оставили их совершенно равнодушными. Их волновал лишь долг нашего товарищества перед теплоснабжающей организацией, поэтому даже если бы я умер – они бы, наверное, единственное на что попеняли – почему этот несознательный гражданин перед смертью не оплатил счета за воду и электричество? Я решил не портить себе праздник общением с хамами, махнул правой рукой, заплатил в кассу за месяц вперёд, вышел на улицу, позвонил узбекам и поехал за квартплатой. Те, увидев меня, загалдели, забегали, поклялись, что сильно переживали – почему меня нет и так долго им не звонил, и отдали деньги за аренду хаты за сентябрь. Меня всегда восхищал артистизм юго-восточных соседей! Они делали такие честные глаза! Так искренно переживали за моё здоровье и за то, что не знали – кому отдать деньги за аренду, что будь я режиссёром театра имени Пушкина – я бы взял парочку узбеков на главные роли положительных героев.  

   Получив халявскую десятку, я вздохнул спокойнее, мысленно поблагодарил покойную бабушку и пошёл в ближайший маркет. Если бы не эти деньги – пришлось бы звонить отцу и клянчить у него. А этого я очень не хотел.

   Почти на тысячу рублей набрал чая, печенья, конфет и разных консервов и подошёл к кассе. Как же неудобно жить, когда одна рука плохо работает! А каково людям без руки или без обеих рук вообще! Левой я лишь придерживал ручку корзинки или пакета. Всё что весило тяжелее двухсот грамм - из руки выпадало, и мне хотелось плакать от бессилия, глядя на свои негнущиеся чужие пальцы. Всё приходилось делать правой рукой. Надо обязательно купить кистевой эспандер и походить на массаж! Но сначала придётся продать машину.

   Войдя домой, я поставил пакет с провизией на пол и потянулся к выключателю. Уже смеркалось, хотя было всего пять вечера. Из-за туч солнца не было видно целый день, в комнате царили оттенки серого. Выключателя на месте не оказалось. Я начал шарить по стене выше, ниже, потом чертыхнулся, прошёл в комнату и включил настольную лампу около кровати. Вернулся в прихожую и только тут сообразил, что ищу выключатель там, где он был в нашей палате, а тут он не справа от входной двери на уровне лица, а слева и гораздо ниже, по евростандарту: девяносто сантиметров от пола. Я постоял в прихожей и не зажигая верхнего света стал раскладывать продукты по полкам шкафов и холодильника. Опять мозг не сработал! Опять мне надо говорить: «Ой!» после очередного своего странного ляпа. Надо быть аккуратнее с плитой и утюгом! В таком состоянии недолго и пожар устроить.

   Я пил кофе с печеньем и планировал завтрашний поход в поликлинику, когда зазвонил телефон. Настя! Не знаю почему, но моё сердце подпрыгнуло от радости. Ведь сегодня же первое октября! Как я мог забыть?! Она давала мне срок подумать до первого октября и вот звонит чтобы узнать: женюсь я на ней или нет? Конечно женюсь! Да! Однозначно! Я потому и не стал знакомиться с той симпатичной медсестрой, что всё это время думал про Настю, про то - как она меня любит и как я был неправ тогда, в Овинном!

- Да! – почти спокойным голосом сказал я в телефон.

- Ну, чё? – спросила меня Настя, словно продолжая только что прерванный разговор.

   Тот разговор был для неё недавним. А я в промежутках между этими «Пока!» и «Ну, чё?» чуть ласты не склеил! Я хотел сразу гаркнуть в трубку «Да!», но осторожность взяла верх. Всё-таки с бабами надо быть построже!

- Привет! Как жизнь молодая? – сделал я вираж в сторону.

- Отлично жизнь! Мне жениха искать или женимся? Я месяц тебе давала на раздумье. Чё надумал?

- Я тебе там отправлял эсэмэску недели две назад. Из больницы. Проблемка случилась.

- Не знаю. Ничего я не получала, никаких твоих эсэмэсок. Из больницы?

   Было похоже, что она действительно не получила то моё сообщение. Тогда кто же мне написал ответ с её телефона? Или играть в театре Пушкина могут не только узбеки?

- Да. У меня проблема. Завтра пойду в поликлинику. Из больницы выписали, но надо теперь долечиваться дома. Видимо, дадут больничный. А, может, и инвалидность придётся оформлять, – грустно закончил я.

- Серж, что произошло? – в её голосе послышалось сострадание, лишь немного уступающее узбекскому.

- Приезжай, посмотришь! Сразу говорю: выгляжу я после больницы неважно, так что сильно не пугайся.

- Ты можешь хоть примерно сказать – что с тобой случилось? Что-то заразное? Или под машину угодил?

- Меня укусил энцефалитный клещ. Тогда в Овинном. «Преступление и наказание» Достоевского читала? Тоже и со мной произошло. Совершил нехороший поступок и был примерно наказан.

   Честно говоря, я совершенно не помнил – кто и что совершил в этом романе и как был потом наказан. Из школьной программы я помнил про Раскольникова. Из цветистой речи Константина Геннадьевича понял, что там убили двух старушек. На этом мои познания Достоевского заканчивались. Не прочитать ли мне Федора Михайловича после того, как глаза перестанут болеть? Да и моя экс-секс-подруга и одновременно под-вопросом-невеста цитатами из русской классики не грешила. «Вот поженимся и будем вечерами Достоевского вслух читать!»