Осенние клещи

6

- Ну вот и началось! – сказал кто-то рядом с моей кроватью.

   Я разлепил глаза и прошептал:

- Пить!

   Светлана подняла мою голову, и я высосал один за другим два стакана минералки. Потом увидел, что к моей руке подключена капельница и почувствовал, что лёд на правой ноге уже растаял, а вот левая нога так и осталась холодной. И ещё я не чувствовал левую руку. «Видимо, левая сторона затекла от неудобного лежания! Дома кровать лучше!» - подумал я лениво.

   Когда капельницу убрали, я попробовал приподняться, но у меня ничего не получилось. Я заметил, что мой лечащий врач Арнольд Борисович стоит в дальнем углу палаты около кровати толстого дядьки и что-то обсуждает с ещё двумя Арнольдами Борисовичами. Значит – у меня начинает троиться в глазах! Дядька, живот которого торчал на полметра выше носа, был закрыт одеялом с головой и не думал просыпаться. В палате было почти темно, лишь горели ночники у меня, Васи и у того толстого дядьки. Я увидел, что Вася сидит на кровати, поджав ноги, и с тревогой смотрит на меня. Пока я с трудом отходил от ночного бреда, в палату вошли два дюжих парня и закатили каталку. Они подкатили её к кровати толстяка, взяли того за руки и за ноги, перебросили на каталку, закрыли простынёй и вперёд ногами выкатили из палаты. По длинному ночному коридору ещё долго раздался противный писк резиновых колёс. Потом лязгнули двери грузового лифта и всё стихло. Врачи перешли к моей кровати. Оказывается, это были не одинаковые Арнольды Борисовичи, а разные. Втроём они взялись осматривать и ощупывать меня. Один попросил высунуть язык как можно дальше. Другой наставил на меня две руки словно пистолеты: указательный и большой пальцы вперёд, остальные сжаты в кулак, и попросил сдавить их что есть сил. Я взялся за его пистолеты руками, надавил и понял, что правой рукой давлю нормально, а левая почти не работает. Я крепче обхватил левой рукой пару его пальцев и приказал руке сдавить что есть сил! Но мой приказ потерялся где-то на уровне локтя, так что до кисти дошло процентов двадцать того, что было раньше.

- Прекрасно! Прекрасно! Классический случай! Завтра или послезавтра у меня будут студенты. Обязательно приведу их сюда! Ложитесь, молодой человек!

   Я лёг. Кто-то из врачей потыкал мне иголкой в пятку правой ноги.

- Что-нибудь чувствуете?

- Да! – ответил я.

- А теперь?

- Нет!

   Я сообразил, что они тыкали мне иголку в левую пятку. С тем же успехом они могли вырвать мне любой ноготь на выбор! До меня уже дошёл весь ужас случившегося, но я был слишком слаб, чтобы орать или плакать. Я просто попросил Свету довести меня до туалета. Там я посмотрел на своё отражение и всё понял окончательно. Левый уголок рта съехал на сантиметр ниже обычного, левый глаз тоже выглядел как-то странно. Видимо, он стал немного круглее правого. Я придвинулся к зеркалу вплотную и высунул язык так, как это только что просил сделать меня доктор. Кончик языка ушёл в сторону. Мозгами я чётко понимал, что держу язык абсолютно прямо, но зеркало мне показывало, что это не так. На меня смотрело совершенное чужое уродливое лицо. Я вышел из туалета, добрёл до койки и забрался под одеяло. И понял, что не уверен – какой исход для меня теперь предпочтительнее: выздороветь или умереть, как тот толстяк.

- Здорово тебя прижало видать! – заметил Вася, с сочувствием глядя на меня из угла. – А этот армянин всё ж таки помер. Толстые да высокие – первые кандидаты на тот свет!

- А что с ним было? – спросил я и понял, что мне совершенно неинтересно то, что было с тем человеком.

- Инсульт! Один с неделю как помер вот на этой койке, что рядом с твоей. Такой же комплекции был мужик. Метр девяносто, вес под сто пятьдесят. Сосуд в башке – хрясь! Два дня – и готов Иван Пузырьков. А вон тот дед, - Вася показал в сторону бородатого, - ведь тоже с инсультом, а уже курить бегает и телевизор смотрит. Говорить ещё почти не может, но ведь вылезет! Щуплый потому что, маленький. А с такими габаритами – сразу каюк! Хорошо, что я не толстый!

   За нашим разговором и действиями санитаров и врачей следил Петька и тот мужичок с помятым лицом. Петька был в шоке от того, что рядом с ним умер человек, но его собственная болячка не давала ему много думать о чужих проблемах. У него тоже был сильный жар и ему ставили капельницы так же, как и мне. Сейчас он сидел на кровати и потирал руками лицо, приходя в себя после приступа. Но у него не было паралича! А меня разбил паралич! Меня! В тридцать три года! Кондратий! Господи! За что!?

   Я залез под одеяло с головой. Мысли быстро перепутались, и я даже с каким-то удовольствием через какое-то время забылся без кошмаров, понимая, что это ненадолго. Так и оказалось.

   На другой день – число я пытался вспомнить, но не смог – я очнулся перед тем, как сестра Галина воткнула в меня иглу, а Светлана, тоже в принципе сестра, поставила мне в задницу три укола. После этих процедур моя голова на какое-то время прояснилась, я сходил в туалет, умылся и глянул в зеркало. Чужое лицо. Пожелтевшее, измождённое, с трёхдневной щетиной и чёрными кругами под глазами, с перекошенным ртом и косым глазом. Взъерошенные волосы слиплись на лбу, голова завалена влево. Я вновь показал себе язык и ещё раз убедился: прямо он вылазить не хочет и постоянно загибается в сторону. Если такое чудовище я бы встретил на улице пару недель назад, то сморщил бы нос, сплюнул и постарался забыть побыстрее. Если бы такой удар произошёл со мной за пять минут – моя психика, наверное, не выдержала бы, и я бы просто сошёл с ума. Но произошло это именно со мной. И эти несколько дней мучений подготовили мозг к тому, что я увидел в зеркале. Мне было жутко, обидно, но не неожиданно, а, скорее, ожидаемо.

   После пятиминутной прогулки я в изнеможении прилёг на кровать и понял, что правое полужопие опухло от уколов и жутко болит. Сестра Светлана колола туда, где ближе, поэтому все уколы пришлись на правую сторону.

- Вася, ты как старожил – что можешь подсказать, чтобы не так сильно болело это место? – обратился я к Васе, указывая на свою задницу.

   Тот выглядел уже бодрячком, просил доктора быстрее его выписать, но вчера сестра Галина взяла у него в очередной раз кровь из вены на анализ, и до получения результатов выписка исключалась.

- Грелку надо горячую приложить, и пока не рассосётся – колоть в другую булку. Мне этих уколов в своё время наставили – жуть. Когда я в Норильске работал - два раза воспалением лёгких болел. Потом перевели сюда. И опять на игле сижу! Судьба такая!

- В Норильске у меня отец живёт. На заводе работает. Может ты с ним пересекался? – я назвал ему фамилию отца.

- Не, не знаю такого. Город-то не маленький. Я там дознавателем работал в пожарной части. Потом за одно дело майора дали и перевели в столицу. Знал бы что такое случится – ещё бы подумал: стоит ли переезжать. Там-то клещей нет. А тут поехали с мужиками по марала – и привет!

- Расскажите - за что вам майора дали! – подал голос Петька.

   У него, так же, как и у меня, после капельницы отлегло, и он старался если не стоять, то хотя бы сидеть, чтобы не належать пролежни и хоть немного пошевелиться. В нём было сто восемьдесят сантиметров роста и шестьдесят кило веса. Он был одет в синие семейные трусы и линялую майку, поэтому для выхода в коридор надевал махровый больничный видавший виды халат и сильно смахивал на туберкулёзника.

- Пожар случился в хате одной. Выезжаем на место происшествия, разгребаем угольки и находим труп. Никаких следов насильственной смерти, двери закрыты изнутри. По всем показаниям - несчастный случай. А мне как-то подозрительно показалось, что всё полыхнуло так резко: кухня выгорела просто в пепел. Все решили, что он бензин переливал из бочки в бочку, и тот вдруг взорвался. Да, бочки тут же стоят. Вроде всё так, но что-то не так. Выясняем личность: только с кичи мужик откинулся. Пятнадцать лет отсидел. А посадили его по наводке его подельника. Они ювелирный магазин подломили и охранника искалечили. Тот инвалидом остался. Покойнику дали пятнадцать, а тому, кто раскололся – шесть. И думаю – дай-ка проверю того, второго. Подаю запрос и получаю ответ: исчез болезный пару дней назад! А труп-то не опознать: кусок жжёного мяса в позе боксёра. Я давай в этом мясе ковыряться. И нахожу малю-юсенькую дырочку около левой ключицы. Из неё вроде как бульон брызгал от температуры, когда он жарился. Вот эти брызги я и отыскал. Выяснили, что бедолагу двое держали, а третий сверху вниз в сердце ему вязальную спицу захреначил. Даю ментам свои выводы – и они за два дня берут всю троицу. Мне – майора кидают, ментам премию дают, и через месяц меня переводят в Красноярск. В деньгах, правда, проиграл, тут таких северных надбавок нет, зато в здоровье выиграл для себя и для жены с дочерью. И знаешь на какой фронт меня тут сразу кидают? На противопожарную безопасность учреждений здравоохранения! Поэтому могу вас заверить: если мы тут и помрём, то уж точно не от пожара: я лично во всех корпусах этой больницы все крыши облазил и стропила спецраствором измазал. Всё прошлое лето на это убили. Зато теперь там хоть бензином поливай – ничего не загорится! Всё бы ничего, но свою мечту я так и не осуществил! В Норильске могла она осуществиться, а тут уже никак!

- Что за мечта? – подал завороженный голос Петя.

- Бросить гранату противотанковую! Многое было в жизни. А противотанковую гранату так и не кинул! А тут где её кинешь?

   Я вспомнил про свою мечту в виде унитаза с электронным управлением и понял, что мой масштаб сопоставим с Васиным так же, как футбольный мяч с земным шаром.

- А я ничё не помню! – вдруг подал голос мужик, чья кровать стояла около холодильника и который мне показался алкашом. – Вот интересно! Детство помню. В двадцать лет что было - помню. А потом как-то всё урывками, урывками, и теперь даже не помню – как меня зовут и где живу. Говорят, что в каком-то магазине меня отловили и сюда привезли как волка позорного. Документов нет. Была водяра с собой. Отобрали. Это помню. Родня ищет поди. Вроде помню, что жена есть. Или нету? Эх мля…

   Он вздохнул, сматерился и повернулся на другой бок. Его кровать была не такая продавленная как моя, поэтому он мог без проблем лежать на боку. Везёт!

   Его история дошла до меня не сразу, но вскоре я ужаснулся его состоянию. И подумал, что как бы плохо кому-то ни было – всегда найдётся тот, кому ещё хуже! Что же должно случиться с мозгами, если не помнишь про себя почти ничего? Надеюсь, это у него не от клеща? Мне ещё такой беды не хватало!

   По коридору проскакала Светлана, и я спросил у неё грелку для согревания задницы. Она всплеснула руками, на секунду задумалась, потом прошла по коридору в обратном направлении, зычно собирая по палатам ненужные грелки, и пришла ко мне с пятью разноцветными грелками на выбор. Набрала одну горячей водой из нашего комнатного умывальника и подала мне. Впервые в моей взрослой жизни женщина так спокойно реагировала на мою задницу, и впервые я так спокойно к этому относился. Я тоже превратился в бесполого больного, цель которого – просто выжить. Потом я спросил у неё – как мне побороть кровать и сделать так, чтобы я не шоркал копчиком о линолеум? Светик позвала меня с собой и выдала мне из нижнего ящика своего дежурного стола рожковый ключ семнадцать на девятнадцать, сообщив, что мужчины борются с кроватями при помощи вот этого ключа, но как – она не знает. Её вызвали в другую палату по соседству с нашей, и я успел увидеть, что в ней лежат женщины. Когда я проходил мимо, из палаты вышла та симпатяжка, что давеча смотрела телевизор. Она мельком глянула на меня, слегка кивнула головой, прошептала что-то, чего я не расслышал, и какой-то неестественной для её юного возраста старушечьей походкой прошаркала в столовую.

   Я занёс было ключ над кроватью, но понял, что гайки, с помощью которых натягивается сетка, затянуты до упора. Этой кровати уже ничто не могло помочь. Я глянул на соседнюю кровать. Там сетка выглядела поприличнее. Проверил её гайки. На резьбе ещё оставался зазор сантиметра три. Я затянул их до упора, а когда вылез из-под кровати, то увидел рядом Васю, готового к помощи. Вдвоём мы поменяли кровати местами. То, что на новой кровати несколько дней назад умер от инсульта какой-то высокий толстый мужик – меня почему-то нисколько не волновало. Волновало меня другое: левой рукой я не смог сделать ключом даже половину оборота. Ключ выпал из пальцев, и пришлось обе гайки крутить правой. Хорошо, что я правша! Иначе было бы совсем тяжко. Хорошо, что парализовало левую сторону, а не правую. Хорошо, что парализовало… Боже, что с моим мозгом?

   Измотанный, словно сбегал на «Столбы» и обратно, я лёг на новую кровать, прижал грелку к синеющим шишкам на заднице, и почувствовал, что мне стало гораздо лучше. И лежать, и вообще. Начинался озноб, но он уже не вгонял в кому и дикий бред. Я закрыл глаза и услышал женский и детский голоса. Решил, что это снова начинаются галлюцинации и приготовился прокатиться на своём зелёном коне, но, приоткрыв один глаз, понял, что это к Василию пришли жена с дочкой лет восьми. Жена села на его кровать спиной ко мне, но даже по её спине я понял, что она очень красива. Дочь долго теребила папу всякими вопросами, а потом вдруг подошла ко мне и спросила:

- А к тебе доча когда придёт?

- У меня нет дочи! – тихо пробормотал я, и понял, что мне от этого стыдно.

- У тебя нет дочи? – притворно ахнула пигалица и покачала головой. – Как же можно жить без дочи? А кто тебя будит по утрам? Мама? А где твоя доча? Умерла?

   Я хотел было пуститься в разные объяснения, но вдруг понял, что ничего не могу сказать. Какой-то ком застрял в горле, а из глаз потекли слёзы.

- Ты плачешь? Тебе жалко твою дочу? – спросила юная артистка, нахмурившись, но её мама оттащила её от меня, выговаривая за некультурное поведение.

   Мама и впрямь была красавица, и я позавидовал Васе: бывают же такие бабы! Красивые, умные и верные! А вот ко мне действительно вряд ли кто придёт. Ни жены, ни дочи. А уж чтобы кто-то пришёл с работы – об этом можно даже не мечтать. Кто же в этом виноват?

   Вскоре появился Арнольд Борисович Петров. Его сопровождал один из двух докторов, что вчера ночью стояли около умершего толстяка. А этого доктора в свою очередь сопровождало человек пятнадцать студентов. Вели они себя настолько тихо, что не открой я глаза – так бы и думал, что лежу в пустой палате. Я впервые видел столько людей сразу, которые не производили вокруг себя абсолютно никакого шума! Три десятка глаз смотрели на мою перекошенную морду. В глазах молодых парней и девчонок читался неподдельный интерес.

- Извините за беспокойство, голубчик! – пролил мёд в реку молчания мой лечащий врач. – Позвольте вас ещё раз осмотреть, а мои будущие коллеги за этим понаблюдают!

   Я сел на кровати. Впервые с того момента, как я переступил порог этого заведения, я не вырубился через два часа после капельницы. На голову словно было надето ведро, звуки долетали откуда-то очень издалека, но я был в сознании, а температура, которую я постоянно мерил уже своим электронным градусником, не поднялась выше тридцати девяти.

- Перед нами больной клещевым энцефалитом, – запел Арнольд Борисович, попутно тыкая мне иголкой в обе пятки, заставляя сжимать двумя руками по два наставленных на меня пальца каждому из его будущих коллег и указывая на мою заваленную голову и косой язык. – Из трёх категорий – средней тяжести, тяжёлый и крайне тяжёлый – эта стадия – тяжёлая. Несмотря на то, что была сделана прививка гамма-глобулина, правда – лишь на пятые сутки, вирулентность вируса и иммунитет данного конкретного организма дали вот такую реакцию. У больного на третьи сутки после госпитализации развился паралич левой стороны, что характеризуется синдромом свисания головы и потерей чувствительности и частично - моторики. В дальнейшем возможен паралич Ландри. Кто помнит – что это?

- Восходящий паралич Ландри характеризуется развитием паралича сначала нижних, а потом и верхних конечностей, а далее - мышц грудной клетки и лица, что приводит к летальному исходу! – как по писаному отрапортовала какая-то бойкая студентка, с восхищением глядя на мой кривой язык.

- Ну херассе вы пацана утешили! – вдруг выдал алкаш из-за спин студентов. – Ты базар-то отфильтровывай, карболка!

- Прекрасно! Здесь мы закончили,- не обратив внимания на алкаша, сообщил Петров, - следует только заметить, что если не возникнет новых осложнений в виде той же эпилепсии, то восстановление может занять от полугода до трёх лет. В данное время у больного наблюдаются временные галлюцинации, бред и депрессия. Лечение симптоматическое плюс, конечно, преднизолон, дифенгидрамин. Не забываем, что на сульфаниламиды возможны острые аллергические реакции. Подробно лечение мы с вами рассмотрим в моём кабинете. С каждого завтра жду подробный анамнез данного пациента. А теперь давайте посмотрим на ярко выраженный синдром Корсакова! Спасибо, Сергей! Можете прилечь!

   Группа повернулась ко мне спинами и перешла к кровати алкаша, а я залез под одеяло и повернулся на правый бок лицом к стене. Мысли с Васиной жены и дочки прыгали к эпилепсии, трём годам лечения и летальному исходу. «Тачку надо продать если эпилепсия начнётся! Хоть за сколько!» - подумал я и понял, что проблема денег, машин и даже баб меня вообще перестала задевать. Оказывается, всё это надо только тогда, когда есть здоровье! Случайный укус какой-то вши – и думаешь только об одном: господи! Возьми всё! Но сделай так, чтобы я не болел этой кошмарной заразой! Всё остальное – просто какой-то мираж. Бабло – вообще навоз. Главное – это здоровье! И я, человек, который не курил, не нюхал, посещал спортзал – оказался на этой свалке тел рядом с каким-то пропившим мозги алкашом! Где справедливость в этом мире?

   Серость этого дня к вечеру разбавило ещё одно событие. Кроме измерений температуры, уколов, капельниц и посещения столовой в больнице есть ещё несколько стандартных видов убийства времени: четырнадцать часов сна, пара часов просмотра новостей и сериалов по телевизору в холле, чтение книг, травля баек и приход друзей и родственников.

- Сергей, к вам посетитель! – огорошила меня сестра Светлана ближе к вечеру, и в проёме двери я разглядел роговую оправу Татьяны Даниловны.

- Лежи-лежи! – положила она руку мне на грудь, видя мою попытку сесть.

   Состояние в тот момент у меня было так себе. Температура упала до тридцати семи с половиной, но мысль о том, что меня в таком виде увидит человек из нормального, того, здорового мира, повергла меня в панику и ужас. Я не знал: то ли мне закрыть лицо, чтобы она не видела моего скошенного рта, то ли отвернуться, то ли уж сесть или даже пройти перед ней, подволакивая ногу, чтобы она поняла, что я не придуриваюсь, а вправду болен.

- Сергей, наш коллектив передаёт тебе привет и желает быстрейшего выздоровления! – сухо сообщила мне секретарша. – Это тебе от всех нас. Иван Николаевич пока будет платить тебе белую по среднему. Если что – звони. Выздоравливай!

   Она положила мне на живот увесистый пакет, пожала руку и вышла. Я не успел сказать ни слова! Было слышно, как она в коридоре о чём-то ещё довольно долго говорила с врачом и расслышал, как они с доктором несколько раз повторили какую-то загадочную аббревиатуру «РНК». Потом всё стихло. Я сел и заглянул в пакет. Штук десять разных шоколадок, банка кофе, несколько огромных красных яблок и толстая потрёпанная книга. Я достал книгу и прочитал на обложке: Фёдор Михайлович Достоевский. «Преступление и наказание».

- Суки! – в сердцах прошипел я. – Это типа – смешно? Вот же суки!

   Я уткнулся лицом в подушку и подумал: а хорошо бы сейчас снова улететь в черноту и холод на зелёных конях!

   Ночью мне снова стало хуже. Накаркал! Я проваливался в забытьё, и тогда появлялся Иван Николаевич, который злобно улыбался и крутил у меня перед носом томиком Достоевского:

- Прочитай! Тебе будет очень познавательно! Одно название чего стоит!

- Почему именно мне это будет познавательно – не объясните? – даже в бреду я беседовал с шефом, обдумывая каждое слово.

- Потому что ты подонок! – рубил шеф. – Тебе тридцать три года, а у тебя дочи нет! Ты нахер не нужен никому! Ни богу свечка ни чёрту кочерга! Сдохнешь – кто заплачет? Никто! Парализует – кто жопу тебе подмывать будет? Что б ты жил на одну зарплату!

   И я молчал уже не потому, что боялся спорить, а потому что ответить было нечего. А шеф всё тыкал и тыкал мне в нос книгой, грозясь прислать ещё и «Идиота», раз я не умею извлекать уроки из тяжёлых жизненных ситуаций.

* * *

   Шестнадцатого сентября я, наконец, понял – какое нынче число. Мой телефон стал подавать сигналы бедствия, я включил его на подзарядку и тогда понял, что сегодня – шестнадцатое сентября. Это мало что меняло, но по крайней мере я осознал себя на шкале времени. Весь день я чувствовал себя вполне себе терпимо, но к вечеру шестнадцатого мне снова стало хуже, причём резко. Ещё утром доктор, пробежав глазами мою историю болезни, предупредил меня о двугорбом графике подъёма температуры и предупредил, чтобы я заранее съел шоколадку: сегодня такой день, что возможно всякое. Ноздря в ноздрю со мной шёл Петька. Ночами он начинал стонать и нести всякую чушь, и та часть палаты, что температурой и интоксикацией не страдала, вздыхала, ворочалась с боку на бок и накрывала уши подушками. Иногда, в часы просветления после капельницы, мы с ним обменивались парой-тройкой фраз и даже сходили в душ смыть вонючий пот. Он оказался из Бархатово. Из родни у него остался только старший брат, который сейчас убирает урожай на своём огороде и приехать попроведать не может. От парня остался один скелет. Есть он не мог вообще, только пил воду и иногда компот. От всего остального его тут же рвало прямо на пол, и сестра Светлана вскоре поставила ему под кровать тазик. Я спросил – будет ли он шоколад или яблоко, и отдал ему одну большую шоколадку из тех, что привезла мне Даниловна. Вечером шестнадцатого мы с Петькой почти синхронно начали умирать, и я вдруг осознал, что больше этой пытки не выдержу. Неделя жара высосала из организма всё, и я, прежде чем лечь, посмотрел в окно на красивый закат. Конечно, это был не пейзаж с небоскрёба, к которому я так привык, и рядом лежала не голая баба с третьим размером, а беспамятный алкаш, неговорящий дед, почти здоровый Вася и умирающий мальчик Петя. Но это был последний вечер в моей жизни. Я понял это абсолютно чётко. И стало обидно, что сдохну я как подонок. Без дочи. Без сына. Никому ничего хорошего не сделавший, а только завидующий всем, у кого на три копейки больше. И шансов сделать что-то хорошее больше нет. Я их все профукал! Тридцать три года псу под хвост! И ничего уже не вернёшь и не поправишь. Что прожил – всё зря! Подонок! Так и напишут на надгробии. А кто напишет-то? Даже такую дрянь написать некому!

   Впервые в жизни я злился из-за своих неприятностей не на кого-то, а на себя. Знать бы что так случится – что бы я изменил в жизни? Женился бы на той однокурснице? Или потом на этой, как там её, из магазина? Или не разговаривал бы на работе с работягами и механиками так по-хамски? Не пресмыкался бы перед Вованом? Какая уже теперь разница! Теперь я знаю одно: график температуры – двугорбый. Я кое-как перелез через один горб. И второго мне не одолеть. И Петьке не одолеть. Кто по жизни болел мало – тот потом болеет тяжело. Вот Вася всё время болел, пока жил в Норильске. И теперь выгреб за три недели. Наверно, дети моего отца от второй жены тоже вырастут крепкими ребятами, коли болеют постоянно. Я рос здоровым, а тут нарвался на такого клеща, в котором яда было вдесятеро против обычного. И вот результат. Одно радует: с косой мордой не буду биться в эпилептическом припадке и ждать, когда отомрут сначала ноги, а потом всё остальное. Как там этот синдром называется?

- Сергей, вам ваши товарищи достали очень хороший препарат!  Называется РНК. Только привезли. Так что радуйтесь! С таким препаратом грех на ноги не встать! Повернитесь, я вам сделаю укол!

   Сестра Светлана стояла надо мной с наполненным шприцом, и когда сквозь то ведро, что было надето на мою голову, сквозь всю ту вату, что забилась в мои уши, я разобрал – о чём идёт речь, то меня словно пнули. Я, если можно так выразиться, подскочил, а, вернее, просто поднялся достаточно быстро для человека с частичным параличом и температурой сорок с половиной градусов, показал на Петьку и прохрипел:

- Ему коли!

   Лицо Светланы как-то странно дёрнулась. Она постояла в столбняке несколько секунд, потом наклонилась мне к уху и прошептала:

- Это куплено специально для вас вашими коллегами по работе! Вы знаете – сколько стоит этот препарат?

   И она назвала сумму, сравнимую с ценой моего смартфона.

- Ему коли! – повторил я ещё раз, указывая в дальний конец палаты, где начинал метаться в бреду Петька.

   Светик развернулась через левое плечо, подошла к Петьке и всадила ему укол. Тот даже не охнул. Вернее – продолжал охать и стонать, как обычно он это делал в бреду. Светик вернулся ко мне и так же тихо сообщила:

- В упаковке шесть ампул. Это полный курс. В принципе, каждый укол – это очень хорошо, но в идеале нужен полный курс. Давайте я разделю вам по три ампулы каждому? Так вас устроит?

- Базара нет! – я упал на койку, и через минуту сестра уколола и меня.

   Прежде чем выскочить из реальности, я испытал чувство горького разочарования: ампула оказалась не единственная! Их целых шесть! Ну ладно хоть так! Не герой, но уже не подонок. Поехали, зелёные!