Осенние клещи

5

-Молодой человек! Молодой человек!

   Я открыл глаза – и на меня обрушились водопады зелёной краски! В голове плавало какое-то месиво, которое при каждом повороте головы летело по инерции ещё десять оборотов внутри черепной коробки в ту сторону, куда я лишь чуть-чуть поворачивал голову. Я точно знал, что мои глаза открыты, потому что я видел около себя прежнюю медсестру и чернявого мужчину в белом халате и с седой бородкой. Но сразу за их спинами начинались какие-то вакхические пляски непонятных существ, а над всей этой сворой летали шестиногие зелёные кони.

- Нет, он сам не дойдёт! Давайте его так довезём! – предложила врачу медсестра. – Коля! Этого в неврологию в двести вторую! Григорий Иванович! Этого и этого – в хирургию! Марина! Мари-ина-а! Убери капельницы!

   Я закрыл глаза, и жизнь для меня потеряла всяческий интерес. Какой-то Коля, судя по всему – студент, вёз меня по бесконечным переходам, коридорам, толкал моё купе в горку, гремел дверями лифта, а мне это было совершенно не интересно. Мне была не интересна Настя, не интересен шеф в частности и работа в целом, я совершенно не злился на клеща, воров в правительстве, и мне стало абсолютно зелено – расширяется вселенная или сужается. Моя голова безвольно болталась по пакету с вещами, барсетка съехала с живота, и я машинально прижимал её локтем к правому боку. Это был весь я. Человек с закрытыми глазами, дикой головной болью, бредом наяву и температурой тела на грани свёртываемости белка. Крохотное насекомое неделю назад незаметно укусило меня в бедро - и вся моя жизнь пошла насмарку! Все планы на завтра, на новый год, на десять лет вперёд сдулись и лопнули. Какой-то Коля вёз меня к какой-то кровати, с которой я, скорее всего, уже не встану. Раз не помог гамма-глобулин и йодантипирин – то всё! Если меня скрючило меньше чем через неделю после укуса – это приговор.

- Давайте переляжем на кровать! – Коля аккуратно обхватил меня за плечи и хотел взять на руки.

- Я сам! – почему-то возмутился я и приподнялся на каталке.

   Меня всколыхнуло осознание того, что мужик будет носить меня на руках как какую-то пьяную девку. Я сел поближе к краю и, опираясь на Колину руку, встал. Ноги на удивление почти не дрожали, а голова, хоть и была тяжёлая и плохо держалась вертикально, тем не менее не кружилась. Когда я посмотрел вниз, то увидел под ногами нормальный пол, застеленный линолеумом, а рядом с собой – панцирную кровать с сильно продавленной сеткой и деревянными спинками. Кровать стояла в углу палаты, немного не по центру широкого окна. Над кроватью я разглядел простенькую лампочку-ночник и розетку. Весь этот уютный уголок освещался лишь светом из коридора, проникающим через дверной проём. Вся остальная палата утопала в темноте, в окнах без занавесок темнело осеннее утреннее небо.

   Я лёг на кровать и сразу понял, что лежать на ней хуже, чем на каталке, с которой я только что слез. Спина сразу провалилась в яму. Можно ли на ней спать как-то иначе чем на спине? Матрас сбился комками и от него несло чем-то несвежим. Правда, простыня и пододеяльник сияли белизной и явно были только что из прачечной. Аккуратно сложенное одеяло лежало в ногах. Подушка под головой была раза в два меньше, чем у меня дома. Всё это я отметил где-то на задворках сознания, потому что, глянув на потолок, я вновь увидел зелёную кавалерию и понял, что схожу с ума. Коля снял с каталки мои вещи, сунул под кровать и укатил своё транспортное средство. В палате стояла тишина. Кто-то в противоположном углу сопел громче обычного, на грани храпа. Я закрыл глаза, сложил руки на груди и замер. Боль в голове не давала сосредоточиться на какой-то одной мысли больше чем на секунду. Вновь полезла температура. Я уже научился определять этот момент. Лёгкий озноб, недомогание, ледяные ноги и руки и в подмышках горячо так, что совать туда руки надо с осторожностью, чтобы не обжечь пальцы. Я дотянулся до одеяла, но развернуть его сил уже не хватило. Укрыл им только ноги, засунул руки в штаны и стал трястись, стуча зубами. Через минуту меня снова затошнило. Преодолевая боль и холод, я встал и, держась за дверь, высунул голову в коридор. В коридоре шло какое-то движение. Я расслышал уже знакомый скрип колёс. Метрах в десяти в коридоре около лестницы стоял стол, на нём ярко горела лампа, а за столом сидела женщина в белом халате и высоком белом колпаке. Она сидела ко мне спиной, но, услышав мои шаги, обернулась.

- Тошнит! – только и смог произнести я.

- До туалета дойдёте или таз принести? – спокойно произнесла та, вставая из-за стола. – Доктор будет через полчаса, потерпите пока!

- А где тут туалет?

   Пока я не был морально готов принародно блевать в таз.

- Вторая дверь направо!

   До туалета я дошёл, держась за стену, потом нагнулся над раковиной и пару раз икнул. Блевать было нечем. Я открыл холодную воду. Боже, до чего она ледяная! До чего всё ледяное! Как меня трясёт!

   От тряски сводило мышцы ног, и я подумал, что если бы не эта тряска – я бы, наверное, упал. Выпил несколько глотков воды, как смог умылся и побрёл обратно в палату. На пороге стоял давешний мужчина в белом халате с окладистой бородкой и традиционным стетоскопом через шею, и смотрел, как я ковыляю к своей койке. Когда я прошёл мимо него и упал на кровать, он сел рядом и с удивлением в голосе произнёс:

- Я было подумал – вы уже выздоровели и убежали домой! Ну, как самочувствие? На что жалуетесь? Рассказывайте всё без утайки! Но если можно – покороче и побыстрее: там ещё двоих привезли.

   Пока он это говорил, медсестра уже засунула мне градусник подмышку, потом ткнула в палец иголкой и взяла кровь на анализ.

- Клещ укусил. Третьего числа…

- Сего месяца? – перебил меня врач.

- Да. Вот только что. Поставили гамма-глобулин через пять дней. Пил йодантипирин. Ничего не помогло! Как-то так. Наверно – конец? Голова болит дико. Глаза не повернуть. А когда на потолок смотрю - вижу там зелёных коней! - я перевёл взгляд на потолок, но на этот раз там никого не было.

- Понятно. Лежите и старайтесь меньше двигаться. Сейчас я распишу вам лечение и сестра Галина возьмётся за вас со всей энергией! Сколько там?

   Он вытащил градусник у меня из-под рубахи, глянул, встряхнул и отдал медсестре.

- Тридцать девять. Глаза, говорите, болят? Повращайте-ка глазками! – он поводил перед моим лицом резиновым молоточком с блестящей ручкой.

- Болят. Вообще не могу ими вращать!

- Руки? Ноги? Всё чувствуете? Онемение? Ослабление мышц?

- Да пока вроде такого нет! – я пошевелил пальцами рук и ног, но ничего необычного не заметил.

  Ослабление мышц? На что он намекает? Меня должен разбить паралич? Какое страшное слово! Уж лучше смерть!

- Вот и чудесно. Отдыхайте пока! А то, когда придёт сестра Галина – вам станет не до отдыха! Палата у вас хорошая, кроме вас ещё трое таких же как вы – лесников. Или геологов. Уж не знаю – кто вы по профессии? Я зайду позже! Кстати, меня зовут Арнольд Борисович Петров, – и он указал на свой бейджик.

   Пока доктор говорил со мной, сидя у меня на краю кровати, я несколько раз глянул на него, и когда он уже ушёл, понял – что меня в нём смутило. К совершенно классическому еврейскому лицу, манере говорить, имени и отчеству кто-то прилепил фамилию Петров. Забавно! Хотя лично я всегда больше доверял строителям – таджикам, автопроизводителям – англичанам и врачам – евреям.

   Примерно через час окончательно рассвело. Но прежде чем я смог разглядеть палату – в неё вошла сестра Галина. Я сразу понял, что это она. Я услышал её ещё тогда, когда она шла по коридору первого этажа! Не знаю почему, но многие женщины при ходьбе топают как слоны. Какую бы обувь они ни надели, с какой бы скоростью ни шли – их топот перекроет топот взвода солдат в подкованных сапогах! Если такая дама попадается вам в соседки этажом выше – это беда! Не будешь же постоянно стучать по трубе и орать среди ночи: «Перестаньте топать!» Ведь она не специально топает! Она так ходит! Замечание не сделаешь! Не летать же ей в конце концов по квартире! И если уж такой даме доведётся идти по длинному больничному коридору с бетонным полом – это слышит весь этаж!

   Когда она вошла в палату, то тут же включила общий свет и подошла ко мне. Люди, лежащие на кроватях, отреагировали на вспышку очень вяло. Один отвернулся к стене, другой натянул одеяло на лицо, остальные даже не пошевелились. Я отметил, что коек в палате семь, и та, что рядом со мной – пуста и не заправлена. Ростом сестра Галина была среднего, возраста среднего, телосложения среднего и чернявым лицом походила скорее на турчанку, чем на русскую. Из-под белого колпака на голове выбивались чёрные проволочные кудряшки. В правой руке она держала капельницу на такой же вешалке, что я уже видел в приёмной. Протопав к моей кровати, она глянула на меня и сообщила:

- Зовите меня – сестра Галина! Закатайте левый рукав! Вас морозит?

   Я слегка кивнул и снова закрыл глаза: кивать как в кабинете у патрона в Новосибирске и держать открытыми глаза больше пяти секунд подряд теперь было для меня роскошью.

   Она расправила моё одеяло, за три секунды засунула его в пододеяльник и накрыла меня до самого подбородка, заметив при этом:

- Вам следует переодеться! Есть что-нибудь домашнее или вам принести халат?

- Кажется я что-то брал. Не уверен. Тут должен быть пакет.

   Я вспомнил про пакет с барсеткой и вдруг понял, что если студент Коля их выпотрошил пока я валялся без памяти – меня это не волнует ни одной секунды! Что там ценного? Что вообще может быть ценного во всех барсетках мира! Деньги? Расскажите это тому, у кого голова не болит, а не тому, у кого на одной ноге белый тапок, а бедные антитела в крови бьются с армией вирусов и явно проигрывают бой.

- Ваш пакет и барсетка под кроватью. Потом достанете, а пока полежите спокойно!

   Сестра Галина смазала мне сгиб руки спиртом, воткнула в вену иглу, приклеила её пластырем к коже, отрегулировала подачу лекарства и ещё раз приказала:

- Пока я не приду – лежать и не двигаться! Если приспичит по нужде – нажмёте эту кнопку! Вам принесут судно. Я приду минут через двадцать.

   Я лежал на спине, иногда открывал глаза и смотрел, как в меня по трубочке течёт какая-то жидкость. И по мере того, как жидкость в таре убывала – мне становилось легче! Обручи, сдавливающие голову, понемногу, оборот за оборотом, разжимались. Температура падала, на лбу выступил приятный холодный пот, а в ноги и руки капля по капле начинала поступать тёплая кровь. Как же слаб человек! Как легко его раздавить! Температура поднялась на каких-то три градуса – и человек перестал быть человеком! И не какой-то там абстрактный человек, который где-то в новостях заболел и умер, а я! Я на своей шкуре за какие-то грехи почувствовал – какой я ничтожно слабый! Меня закачало в люльке. Кто меня качает? Мама или бабушка? Не надо меня качать! Я уже взрослый! Мне пять лет! Тётя Шура! Не надо меня качать! У меня колясочная болезнь! Я не привык к тому, чтобы меня кто-то качал!

   Сестра Галина подошла к моей кровати, выдернула иглу из руки и спросила про самочувствие и судно. Я буркнул ей в ответ что-то нечленораздельное и вновь уснул.

   Очнулся я оттого, что кто-то потрепал меня за плечо. Я открыл глаза, глянул на потолок и снова их закрыл. Уже знакомая зелень затопила всю округу, а голова раскалывалась. Лихорадки ещё не было, но пальцы ног под одеялом уже предательски остывали. Другая медсестра, обширная блондинка с биркой «Светлана» на большой груди, помогла перевернуться мне на живот, смазала спиртом задницу и ткнула иглой. Я попытался перевернуться обратно:

- Не торопитесь, молодой человек! – тяжёлая Светланина длань прижала меня к сетке, а другая длань всадила ещё два укола.

- Поднимаемся, идём обедать, а после обеда не забываем пить таблеточки! – заголосила она привычный речитатив. - Перед обедом сдаём мочу! Сдаём не все! Вот баночки, на них фамилии. Оставите их потом в коридоре за дверью! 

   От её меццо-сопрано мои барабанные перепонки влипли в мозг. Я зажмурился от боли. Она снова повернулась ко мне и так же, не жалея децибелов, пропела:

- Таблеточки я вам на первый раз принесла, а потом берите сами над столом дежурной сестры! Только не перепутайте! Они все подписаны по палатам, именам и фамилиям! Если не можете ходить – я принесу! Если не сможете пойти обедать – скажите, вам принесут сюда!

   Я проглотил горсть таблеток, запил их водой и понял, что анализ я сдать уже могу, а вот обед в себя засунуть – вряд ли. Сходив в туалет и поставив баночку за дверь, я шагнул в палату.

- Молодой человек! Обедать идём! – хлестанула меня по ушам Светлана.

   «Наверняка сдавала экзамены в институт искусств на вокал, но судьба развернулась не тем местом!» - подумал я, морщась от резких движений барабанной перепонки и ударов молоточков по улитке через стремя и наковальню.

- Спасибо, но у меня температура поднимается. Мне бы ещё попить, а есть я просто не могу! Всё равно всё вырвет потом.

- Вам надо хоть немножко покушать, а то таблетки на голодный желудок пить не следует! Вася! Пойдёшь из столовой – захвати своему новому товарищу хлеба кусок! Он на обед не идёт.

- Хорошо, Светик! – ответил здоровенный Вася, проходя мимо меня, потом повернулся ко мне: - Энцефалит? Ну, рад знакомству! Я тоже энцефалит. Хлеба только принести или может кашки? Тут кашка очень вкусная!

- Сергей! – представился я. – Нет, кашу не надо! Я и хлеб-то вряд ли съем. Температура под сорок. Попить бы!

- Тогда хлеб и два стакана компоту принесу. Тут компот вкусный! Я две недели назад тоже ничего есть не мог. А теперь – только дай! Выздоровеешь, не ссы!

- Ага, спасибо! – я через силу улыбнулся и снова упал на кровать.

   Нынешние уколы не действовали так очевидно, как капельница или дибазол с папаверином, а от горсти таблеток меня и вовсе замутило. Хотелось пить, снова начался озноб, и когда Вася пришёл из столовой и принёс мне компот и хлеб – я не смог даже сесть, чтобы попить. Вася, почти двухметровый мужик лет сорока, усадил меня на кровати и подержал стакан, пока я трясущимся ртом пил компот, стуча зубами о стекло. Откусил кусочек хлеба и еле проглотил.

- Сейчас я, кажется, вырублюсь! – сообщил я Васе.

   Тот сходил к дежурной медсестре, и через десять минут около меня возник Арнольд Борисович. Он смотрел мне в глаза, мерил температуру, щупал лоб, потом вздохнул и сообщил медсестре:

- Один укольчик ещё сделаем. Собьём температуру. Сорок один – это, знаете ли, многовато для живого организма! Но потом до вечерней капельницы – ничего! Слышали? Голубчик, а вы меня слышали? Ваш организм борется с инфекцией, потому и температура. Сбивать её постоянно – только вредить.

   Я его слышал. Слышал его голос, который звучал, как орган: раскатисто и благозвучно, но смысла понять не мог. С закрытыми глазами я подёргал головой и свернулся в клубок, чтобы было не так холодно. Потом Светик сделала мне укол, который помог мне часа примерно на два. Я допил компот и то ли забылся сном, то ли бредил наяву. Мелькали перед глазами какие-то округлые образы людей и предметов, которые я хорошо знал, но не мог вспомнить – что это или кто это? И как только я пытался схватить этот образ – он кругло ускользал у меня из рук, а выше или ниже возникал новый. Потом я летал на этом круглом образе какого-то предмета над Овинным, а Юля далеко внизу махала мне рукой и обещала позвонить. После укола я даже распрямился под одеялом и какое-то время лежал ровно, ощущая только боль в суставах и икроножных мышцах, но вскоре тяжёлая телега температуры снова накатила, и я пытался оттолкнуть её, но левая рука плохо слушалась, а левая нога всё время скользила, не находя опоры. Несколько раз я открывал глаза и смотрел в потолок. Ничего нового! Оказывается, даже к бреду можно привыкнуть! Зелёные кони на фоне красного закатного неба мчали меня мимо моего окна на пятнадцатом этаже, и я понимал, что окна палаты тоже выходят на запад и сейчас закат. Понимал, что никуда не лечу, а лежу на продавленной койке, на которой до меня сорок человек умерло. Но всё равно летел в пространстве так быстро, что от ветра замерзал нос, и мне приходилось укрываться одеялом с головой и трястись там, стуча зубами на вдохе и на выдохе. 

   Вечером сестра Галина снова сделала мне капельницу. Начало это процедуры я помнил смутно. Помню, что с моей головы стащили одеяло и засунули подмышку что-то ледяное. Потом укол в задницу, потом игла в вену – и когда половина жидкости перетекла из прозрачного пакетика в меня – я выпал из комы и смог открыть глаза. Капельница меня снова спасала! Я влюбился в неё! Я жить без неё не мог! Когда сестра Галина пришла чтобы забрать штатив, я довольно бодрым голосом поинтересовался – нельзя ли ставить мне это чудо не два раза в сутки, а четыре. Иначе эта температура меня в гроб загонит!

- У вас почки не казённые, молодой человек! Вы слышали - что доктор сказал? – ответила она и зацокала к другому пациенту.

   Я сел на кровати. Голова слегка упала на бок, но иначе почему-то не держалась. Осмотрелся. Капельницы стояли ещё у двух горемык: давешнего Васи и в дальнем углу палаты. Насколько я мог рассмотреть – там лежал совсем ещё мальчишка лет шестнадцати и тоже метался в горячке. Васина кровать стояла напротив моей, поэтому мы с ним лежали ногами друг к другу. Заметив, что я сел и осматриваю палату, Вася, тоже освободившись от иголки в вене, пояснил:

- Тут нас таких трое. Ну, с клещами. Я, ты и Петька. Мне скоро домой. Почти отстрадался. Одну капельницу в два дня уже делают. А Петька за день до тебя попал. Так что вы вместе сейчас на сестру Галину молиться будете. Она баптистка, так что денег не берёт. Честная – аж противно. Ты как отсюда выберешься – в её дом молитвы пожертвования сделай! Сколько сможешь. Говорят, она туда десять процентов от каждой своей зарплаты отстёгивает.

- Сразу видно – давно тут обитаешь! – улыбнулся я – Свой парень уже.

- Три недели как с куста. Ездили за маралом в верховья Маны. Там весной клещей вообще прорва, а осенью почти нет. И главное – одеты были как положено! Так он, зараза, меня за ухом тяпнул. Скрючило на двадцать первый день. Обидно! А ты где такую радость подцепил?

- В Овинном. Рядом с деревней.

- Знаю, бывал там. Их сейчас везде полно развелось. В парках уже ловят в центре города!

   Пришёл из столовой пожилой бородатый мужичок и лёг через койку от меня. Полежал пять минут, достал из холодильника пакет с бутербродами, вернулся на кровать и стал задумчиво жевать. Поел, помыл руки в раковине и снова лёг. Теперь я окончательно уяснил диспозицию палаты: семь коек. Четыре – вдоль уличной стены с тремя большими окошками и радиаторами отопления под ними, три – вдоль внутренней. В дальнем конце палаты – умывальник, около двери – холодильник. Одна койка, что около меня, свободная. На дальней, напротив Петьки, лежал какой-то огромный дядька с раздувшимся животом. Около него на полу стояло судно. Кровать ближе к дверям занимал средних лет странного вида пассажир. Возможно, что лет ему было примерно как мне, но выглядел он старше меня лет на пятнадцать. Тёмная морщинистая кожа и мешки под глазами однозначно свидетельствовали, что за здоровьем своим он, мягко говоря, не следил. Он глянул на меня, равнодушно перевёл глаза на пейзаж за окном и сказал мне с хрипотцой:

- Чуй, зёма, ты тут надолго очко припарковал! Как и я. Накрылись наши с тобой судьбы красной шляпой. Скореши на беленькую!

   Я тупо посмотрел на доходягу и не нашёлся что ответить. Потом собрался с силами, сходил в туалет, спустился на первый этаж и купил в буфете шоколадку и минералку. Есть совершенно не хотелось, но я понимал, что совсем без еды станет только хуже. Два часа после капельницы я чувствовал себя почти человеком. Было только странно, что голова несколько съехала набок, а левая рука выронила бутылку минералки, когда я поднимался по лестнице. И левая нога постоянно натыкалась на ступеньки, словно под ней они были выше, чем под правой.

   Съев половину шоколадки, я вернулся в палату. По дороге осмотрел коридор и обнаружил, что около дежурного поста медсестры в холле стоит старенький телевизор, а на диване и стульях сидят мужчины и женщины в больничных халатах и выцветших спортивных костюмах, в тапочках на босу ногу. Женщины были не накрашены, мужчины выглядели как американские безработные конца двадцатых годов, и никого это тут не волновало. Одна девушка была очень даже себе ничего, но это я отметил чисто по привычке, мельком, и понял, что мне сейчас не надо никого: ни Юлю, ни Настю, ни мисс мира. И, возможно, не надо будет уже никогда.

- У тебя там телефон надрывается! – сказал Вася и снова уткнулся в электронную книгу.

   Телефон! Работа! Шеф! Я же никому не позвонил! Вся прошлая жизнь словно испарилась из моего мозга, и только сейчас я вспомнил о ней. Но лихорадка снова накатывала. Я кое-как вытащил телефон из барсетки, что так и валялась под кроватью, глянул на количество пропущенных звонков – сорок один – и ткнул пальцем в имя шефа. Иван Николаевич ответил сразу. Если бы он не поднял трубку после трёх гудков – я бы, наверно, не смог дольше держать аппарат у уха: силы кончались.

- Иван Николаевич! Я в больнице. В неврологии. У меня клещевой энцефалит.

   В трубке пять секунд помолчали, переваривая, потом шеф буркнул:

- И что, работать не сможешь?

- Я стоять-то не могу! Температура – сорок. Капельницы ставят, уколы.

- И надолго ты там? – Иван Николаевич отказывался понимать - как можно из-за какой-то болезни перестать работать!

- Пока точно не знаю. Но тут один товарищ лежит уже три недели после укуса клеща, – поникшим голосом сообщил я и понял, что больше не могу держать телефон и перестаю понимать – кто и что мне говорит.

- Сходи на старый новый год к тёте Шуре! – сказал шеф бабушкиным голосом. – Я этот праздник никогда не праздновала, а она празднует. Если хочешь – сходи! Мой праздник – день металлурга.

- Новый год ещё не скоро! – возразил я. – Давай я к ней схожу завтра? Только я давно у неё не был и забыл адрес. Придётся ехать на конях! У меня есть кони. Правда они зелёные, но без пробега и стоят на стоянке за домом. И за стоянку я заплатил только за неделю.

   Я побежал по снегу. Ногам было очень холодно, но вскоре меня подхватили зелёные кони и понесли в темноту. А за нами гнался огромный клещ по имени Иван Николаевич. И я начал орать на коней, чтобы скакали быстрее, но клещ нас догнал и снова впился мне в мозг. Я лишь успел ударить его один раз левой рукой, но настолько слабо, что он этого даже не почувствовал.