Последний архиепископ

Глава 10

В конце весны - начале лета за Овсепом приехала мать вместе с Катажиной. Сколько месяцев прошло с их последней встречи? Брат и сестра горячо обнялись, они были так рады вновь оказаться вместе единой семьей - как раньше. Гертруда с присущей ей заботливостью прижала сына к своему сердцу и он прильнул к груди матери, но что-то между ними было не то, какое-то доселе новое, непонятное чувство скрытой грусти. Овсеп не хотел спорить, что-то доказывать о несправедливости содеянного ею, он лишь покорился судьбе, как делал это всегда на протяжении всей жизни.

Простившись с друзьями и заглянув на чашечку кофе к Майклу, молодой человек стал собираться в путь-дорогу. Сердце сжималось при мысли, что приходится на несколько месяцев расстаться с родной, заботливой тетей Михалиной, с ее супругом, чей дом стал для него тихим прибежищем, мирной гаванью в водовороте жизни. Именно Михалина все прошедшие девять месяцев заменяла мать, с родительской любовью и заботой следила за племянником, поддерживала его всякий раз, когда он вот-вот чуть не срывался в пропасть.

На перроне они прощались со слезами на глазах. Тетя Михалина благословляла их на дальний путь, Гертруда сердечно благодарила ее за оказанную поддержку и помощь сыну, что успел возмужать в течении этих последних месяцев.

Поезд с гудением тронулся в обратный путь - домой, позади остались горы, покрытые лесами, да приветливая черна земля под лазурным небом. Мелькавший чужой мир на время привлек внимание Овсепа, сидящего лицом к окну, отвернувшись от матери и сестры, мыслями он был далек от них, вновь и вновь возвращаясь к событиям минувших дней, когда в нем еще жила надежда на счастливое будущее с Магдаленой - единственной, в кою был влюблен. Сейчас же у него не осталось ничего - только сожженное письмо любимой, что он запомнил наизусть - навсегда. Гертруда сидела подле сына, с тоской смотрела на его крупную, но осунувшуюся фигуру, невольно осознавала вопреки собственному решению, что она и есть причина его печали. Она наклонилась и слегка, будто боясь спугнуть, коснулась его руки, тихо промолвила:

- Сынок, с тобой все в порядке?

- Все хорошо, матушка, - отрешенно ответил Овсеп, не отрываясь от окна.

- Ты все еще сердишься на меня, мой родной?

- Нет, мама, я в полном порядке, не стоит волноваться, - молодой человек встал, вытирая глаза носовым платком, и вышел побродить по вагону.

Гертруда собралась было броситься вслед за ним, но уверенная рука Катажины остановила ее:

- Мама, не стоит. Оставьте его одного.

- Почему Овсеп не желает говорить со мной? Что сделала не так?

- Ничего, матушка, вы всего лишь разрушили его счастье.

- Катажина! - воскликнула Гертруда, остро ощущая холодный укор совести, ножом прорезавший ее сердце.

Девушка пошла вслед за братом, которого любила более матери и которого так боялась потерять. Она увидела Овсепа в тамбуре в гордом одиночестве и сердце ее сжалось от тоски и жалости к нему. Он так и продолжал стоять, с грустью глядя на убегающую вдаль дорогу, на окрашенный в багряный предзакатный свет горизонт, и хотелось ему в тот же миг спрыгнуть на ходу с поезда и побежать сквозь высокую траву назад в Черновцы, к дому тети Михалины, где так сладко-упоительно мечталось когда-то о безоблачном будущем счастье. Но он не стал бы прыгать с мчащегося поезда - не потому что боялся боли при падении, не потому что ему не хватало смелости и отчаяния - о, этого ему было не занимать! а потому лишь, что ему хватило рассудка не свершать глупостей, за которыми последовали бы куда более серьезные невзгоды, нежели прежде. Овсеп очнулся от пламенных чувств по утрате, с улыбкой взглянул сверху вниз на младшую сестру. Между ними никогда не было размолвок-недопониманий, а ныне они стали ближе друг к другу, и Катажина взяла руку брата в свою, прошептала:

- Пойдем обратно, матушка так волнуется за тебя.

Он не мог, не хотел спорить теперь, когда вот-вот переступит порог отчего дома, по которому тосковал в ночной тишине университетского общежития.

Еще никогда родные стены не казались столь теплыми, столь надежными. Оглядывая скромную обстановку просторных комнат, Овсеп вдруг ощутил, как теплая новая пелена окутывает его душу неизъяснимой нежностью. Былые обиды как бы отступили на короткий срок, дав место для мирных дум о сущности бытия. Не будучи философом от природы, он все же окунулся в философские рассуждения о смысле жизни, желая разгадать секрет ее, отыскать тайный ключик от всех невидимых замков. Восседая в мягком кресле у камина - его любимое место в доме, он не сразу расслышал шаги вошедших поздороваться с ним братьев. Голос Михала вывел его из оцепенения, заставил обратить взор к настоящей - реальной жизни. Оба брата стояли перед ним и взоры их были обращены в его глаза, и ясные улыбки от долгожданной встречи озарили их детские лица. Овсеп удивился при взгляде на Михала: за те месяцы младший брат сильно вытянулся, став почти одного с ним роста, однако был еще узок в плечах и необычайно красив лицом, на котором особенно выделялись большие яркие глаза. Давид оставался еще ребенком и, как приметил старший, вряд ли когда-либо вырастет высоким - он пошел в мать.

- Здравствуй, брат наш, - Михал приблизился к Овсепу и крепко обнял его, то же сделал и Давид.

А Овсеп, прижимая братьев к своей груди, ощущал странную тревогу за них и непомерное счастье снова видеть их. Он понял, как близки стали для него родные братья и сестра, что именно они, а никто-либо иной, являлись его лучшими друзьями, его опорой и надеждой. И он всегда был для них не только старшим в семье, он был и отцом, и наставником - тем, кто всегда поддерживал огонь в родном очаге, кто должен следить за домом и отвечать за всех них.

Ужинали все вместе за длинным столом. Галинка робко приблизилась к Гертруде и передала ей письмо. Женщина развернула конверт, пробежала глазами послание, потом проговорила:

- Дети мои, радостная новость, - все четверо бросили есть и внимательно взглянули на мать, - в семье Милошевич праздник - их сын Арон наконец-то женится на дочери пана Арамовича, свадебное венчание состоится через месяц и нас приглашают на торжество.

Все радостно переглянулись, особенно Катажина, чья прекрасная молодость не могла томиться в четырех стенах, а требовала бала, танцев и праздника, праздника, праздника.

После ужина Катажина прошла в гостиную, где в полном одиночестве сидел Овсеп и листал газету, а на самом деле он не читал и даже не вглядывался в страницы издания. Девушка села напротив него, положила свою ладонь на его руку, спросила:

- Брат, ты не рад приглашению?

Овсеп отставил газету, с грустной усмешкой проговорил как бы отрешенно, не вдумываясь:

- Даже карлик женится, а у меня была любимая, а ныне и ее нет. Подчас мне кажется, что справедливости нет, не было и не будет в нашем мире. Почему одним все, а другим ничего?

Вместо ответа Катажина заговорила совсем на другую тему, явно опасаясь рассуждать на важные философские темы:

- Матушка плакала, получив письмо от пана Добровольского. Она так страдала из-за твоего безрассудства, что ночами проливала слезы, не смыкая глаз, а днем вставала на колени перед Господом, творя молитву и прося Его заступничества и твоего исправления.

- Ты сама ведаешь причину моего безрассудства. Когда собственная мать рушит все твои надежды, остальное не так важно. И я тоже не спал ночами, хотел плакать, но не мог, а вечерами топил последний рассудок в вине, лишь бы забыть мою утрату. Мне тяжелее, нежели вам, однако я беру себя в руки и становлюсь сильнее.

- Ты должен молиться за себя, за всех нас. Бог дал тебе незаурядный ум, даст силы и страхи твои отступят.

- Молиться? - Овсеп тихо рассмеялся, глядя на сестру. - Я больше не верю ни в кого и ничего. Бога нет, иначе на земле не было бы столько горя.

- Как ты можешь говорить такое?! Ты, рожденный в семье Теодоровичей, где вера и надежда на Бога не пустой звук. Господь есть и Он всегда поможет тебе, только не отступись от Него.

- Ах, если бы был жив отец, - со вздохом проговорил он, думами возвращаясь в прошлые дни счастливого детства, - он никогда не предал бы меня, а лишь поддержал бы, протянув руку помощи. Но и матушку я тоже люблю и всегда буду любить.

- А мы любим тебя, дорогой братец, - Катажина обняла Овсепа, с любовью глядя ему в лицо.

- Ты хочешь на бал, ведь так?

- Да, очень хочу. Я задыхаюсь от тоски в четырех стенах, лишь с тобой ощущая себя свободной.

- Кто он? - спросил молодой человек и хитро прищурился.

- Так ты все знаешь?

- Догадываюсь, но не знаю.

- Хорошо, так и быть, открою тебе тайну. Его имя Арсен из дома Лукасевич, я видела его с родителями лишь единожды - на воскресной службе, он глядел на меня, а я на него, потом они подошли испросить благословения у католикоса и затерялись в толпе. Матушка ведает о моих чувствах. Скажи, Овсеп, я красивая?

- Ты самая прекрасная девушка на свете, - искренне, с восхищенным взором ответил он, - если бы ты не была моей сестрой, я до безрассудства влюбился бы в тебя.

- Тогда, если желаешь... научи меня красиво танцевать, а то я такая неловкая, что подчас испытываю стыд.

- Как пожелаете, прекрасная дама, - Овсеп встал, галантным жестом протянул сестре руку, - прошу.

Катажина встала напротив брата; будучи чуть выше его плеча, ей стало неловко от своего малого роста, но молодого человека то ничуть не смутило: он возложил руку на ее талию, она свою на его плечо. Приготовившись, Овсеп начал отчет: раз-два-три, раз-два-три. Музыки не было, но она звучала в их головах и сердцах. Катажина двигалась в такт брата, мыслями уносясь в волшебный мир, пребывая там вместе с Арсеном, и они держались за руки, кружились в вальсе как сейчас танцует она с братом, ощущая тепло его рук и ту невидимую-уловимую доброту его души, что лучами расходилась-растекалась рекой по выложенной гравием дороге.