Последний архиепископ

Глава 11

Гости и приглашенные собрались праздной нарядной толпой в соборе. Жених и невеста стояли рядом, опустив головы, пока святой отец читал над ними молитвы. Кристина Арамович, еще совсем молодая, была необычайно хороша в своем роскошном свадебном платье, а лицо ее, прикрытое тонкой прозрачной вуалью, каждый раз вспыхивало краской смущения. Когда католикос обязал новобрачных поцеловаться, она присела, дабы Арон смог дотянуться до ее губ. Отныне они муж и жена и на их пальцах красовались золотые обручальные кольца.

Все то время Катажина не находила себе покоя, она обегала глазами присутствующих, выискивая среди них одного-единственного. И вот щеки ее вспыхнули, глаза расширились - в третьем ряду между отцом и матерью сидел он - Арсен Лукасевич - высокий, стройный, с благородными чертами лица и русыми волосами. Девушка не отрываясь глядела на него и юноша обернулся в ее сторону, словно ощущая тот трепет, исходимый от нее, и улыбнулся. Катажина была на седьмом небе от счастья и все же боялась одного - не понравиться Арсену.

По другую сторону, совсем рядом, сидела племянница четы Давидовичей Альжбета. Она как и Катажина оборачивалась назад, глазами ловила взгляд Овсепа - хотя бы мимолетный, но вопреки желанию молодой человек оставался равнодушен, безучастен ко всему, что творилось вокруг, и тогда Альжбета горевала, терялась в догадках, почему он ни разу не обратил на нее свой взор? Ничего, еще будет бал и вот тогда она завоюет его!

В роскошном особняке панов Милошевичей столы ломились от яств. Слуги в белоснежных рубахах разносили на подносах бокалы гостям, наполненные искристыми винами. Так же для гостей, кто не желал томиться в покоях дома, были накрыты столы в саду под сенью деревьев: преимущественно для молодых юношей и девиц. Новоиспеченные супруги восседали во главе длинного стола, по правую и левую руки от них разместились на мягких стульях их родители, затем другие родственники - дяди, тети, братья и сестры. Все поднимали бокалы за здоровье молодых, в тостах желали им долгих лет счастливой жизни и много детей, и от этих витиеватых речей щеки Кристины то вспыхивали огненной зарей, то покрывались бледностью; многие почтенные матроны украдкой примечали, что молодая жена ни разу не обратила взор на мужа - и ясно стало, что ей не по душе малорослый Арон.

Вечером прогремела музыка. Все, кто мог танцевать, кружились в паре в такт чарующим мотивам. Веселая, беззаботная Катажина, еще более прекрасная в нежно-голубом платье с большим количеством оборок ни на шаг не отходила от Арсена, а юноша, польщенный вниманием прелестницы, был несказанно рад держать ее маленькую белую ручку в своей, слышать ее заливистый смех и глупую болтовню, а потом кружиться в вальсе под белоснежными сводами зала.

Овсеп все время оставался подле матери, его более не влекли ни музыка, ни танцы. Он равнодушно взирал на кружащие пары, на одиноких девушек, томящихся в ожидании кавалеров, и тоска все больше и больше сжимала ему грудь. К нему приблизилась, робко опустив глаза в пол, Альжбета. Немного приподняв край широко подола своего богатого зеленого платья, она присела в реверансе, тихо произнесла:

- Разрешите, пан Теодорович, пригласить вас на танец?

Вопреки девичьим ожиданиям Овсеп поставил бокал с недопитым вином, извиняющим взором посмотрел на мать, ответил:

- Простите, но я не танцую, - и вышел на террасу, оставив растерянных дам одних.

Гертруда в недоумении глядела ему вслед, перевела взгляд на Альжбету: та так и продолжала стоять, не шелохнувшись, а в ее глазах при свете свечей блестели слезы.

- О, дорогая, - взмолилась женщина, искренне сочувствуя ей и стыдясь бегства сына, - не расстраивайся, ведь ты еще так молода и свежа, миллионы юнцов будут у твоих ног.

- Не нужны мне они, мне никто не нужен, - Альжбета подобрала подол и бабочкой полетела через весь зал, затерявшись в толпе.

Овсеп тем временем стоял на пустой террасе, угрюмым взором окидывая вечерний сад. Там никого не было, ибо все гости давно отдыхали на кушетках и креслах в стенах дома. Он был рад остаться, побыть хоть немного в гордом одиночестве, поразмышлять о сплетении собственной судьбы и о том, как приходят, соединяются с ним духовно те или иные люди, а потом уходят, оставаясь в памяти. Окунаясь помыслами в дежавю, Овсеп точно лицезрел, как ровно год назад был на балу, как также вечером отдыхал в прохладной тишине сада на похожей веранде, любуясь отражающимися в темноте деревьями, и как к нему приблизился пан Милошевич, с которым у него состоялась приятная дружеская беседа. Все было также - или почти также, только теперь нет с ним любимой Магдалены, а грустная тоска по утерянной любви больно сжала сердце. Упиваясь в блаженстве собственным горем, молодой человек не сразу расслышал едва заметные шаги. На сей раз он обернулся первым, не стал ждать окликнувшего его голоса. И как год назад - прошлое и настоящее переплелись? перед ним стоял Арон с двумя бокалами вина.

- Слухи что ветер разносится в единый миг злыми языками, - карлик подал один бокал Овсепу, предложил, - выпьем до дна?

Когда кубки опустели, пан Милошевич прислонился спиной к мраморной колонне, сказал:

- Ходит молва, будто ты, герой любовник, разбил сердце девушки. Сейчас Альжбета сидит в салоне в окружении подруг и горько плачет - и все из-за твоего равнодушного отказа.

- Лучше так, чем сладкая ложь, ибо не по сердцу она мне.

- Понимаю тебя, Овсеп, и вижу, что неприглядна девица, хоть и богата, Магдалена была много краше.

- Не нужно мне приданного Альжбеты, сердцу ведь не прикажешь. К тому же мне по душе лишь красавицы, ибо в красоте таятся гармония и совершенство. Дело мужчины - управлять этим миром, а женщина должна вдохновлять его на новые подвиги.

- Ты еще так молод, но рассуждаешь как мудрец, убеленный сединами. А я как твой друг подскажу еще одну мудрость: хорошо быть добрым и думать о душе на сытый желудок, зная, что завтра тебе не придется голодать, а на счету в банке имеется кругленькая сумма денег.

Овсеп посмотрел на Арона, усмехнулся; многое из того, что он изучал в детстве, оборачивалось другой стороной, а духовная добродетель, о которой так часто упоминала Гертруда после молитвы, казалась сейчас всего лишь красивой игрой слов, сказочной притчей, утешением бедняков. Дабы сменить разговор в иное русло, он спросил друга как бы между делом:

- Пан, вы действительно любите Кристину?

- Она нравится мне внешне, мне по нраву ее покладистый характер, а любовь... Что такое любовь? Разве она не должна рождаться в браке?

- Вы ее не любите, ведь так?

- Взгляни на меня: я безобразен и если бы не положение моих родных, не ведать мне Кристины как своих ушей. И все же есть одно но, - Арон глубоко вздохнул, глядя в темные небеса безлунной ночи, - мне так жаль бедняжку, а наши родные только и ждут утра, когда я воочию вынеси доказательство ее невинности. Глупый обычай, безобразно унижающий честь женщины. Вот почему я не стану нынешней ночью принуждать Кристину к близости, уж лучше порежу собственную ладонь - на утреннюю потеху старым кумушкам.

Овсеп слушал Арона, вбирал каждое сказанное слово в себя, пропуская через собственное сердце мудрые мысли, печатями остающиеся в памяти. Разговор о свадьбе, первой брачной ночи как-то миновал воспоминания о Магдалене, зато с завидной силой выбрался в думы о судьбе единственной родной сестрице, порхавшей мотыльком в паре с новым фаворитом в лице Арсена. Катажина, думал Овсеп, так юна, так мила и неопытна, в ней нет той мудрой рассудительности старшего брата, она слишком беспечна, слишком наивна и необычайно красива - все эти качества, сплетенные воедино, могли либо возвысить девушку, либо погубить, чего о в тайне опасался.

- Все говорят, ты с отличием окончил первый курс обучения в черновицком университете, не так ли? - зачем-то поинтересовался его учебой Арон, явно стараясь продлить их беседу.

- Да, так и есть, - отрешенно, как о самом разумеющимся вторил Овсеп.

- Стало быть, нынешней осенью мы не встретимся, коль ты уедешь обратно в Черновцы, а я тем временем вернусь из свадебного путешествия.

- Я больше не вернусь в Черновцы, никогда.

- Но... а как же учеба, как же твое образование, о котором ты грезил год назад?

- Все в этой жизни меняется, разве не так? Вчера я был одним, сегодня - совсем другой человек. Год назад я действительно мечтал стать адвокатом, иметь семью - как у всех, а ныне мне хочется иного в мире, отличного от остального. Вы и сами могли заметить, что я практически не пью вино, сохраняя ясный рассудок; я вот с месяц как бросил курить - не это ли благодеяние мое?

- Признаться, обескуражен, - Арон заходил по террасе взад-вперед, сложив за спиной руки, лицо его приобрело грустно-задумчивое выражение, - то, что ты бросил пить и курить - похвально, ибо вино и табак губит разум и душу, но а твой уход из университета, где ты обучался целый год, мне не в состоянии понять. Сколько сил, сколько средств было вложено в твое обучение, чтобы в конце пойти все прахом. Был бы жив твой отец, боюсь, тебе пришлось бы воротиться в Чрновцы даже против воли. Твоя мать плакала о твоем решении?

- Матушка еще не знает, никто из родных не знает.

- Это-то и плохо. Вся семья рассчитывает на тебя, а ты как малое дитя бросаешься то туда, то сюда, так нельзя: тебе уже восемнадцать лет и ты взрослый мужчина - пришло время выбирать свой путь.

Пан Милошевич приблизился к нему вплотную, глянул серьезно снизу вверх - и в этом строгом взоре Овсеп вдруг узрел лицо отца, каким запомнил в последний год его жизни. Холодок пробежал по спине молодого человека, будто стоял он сейчас перед судом, а Арон являлся главным судьей, оттягивающий провозглашение приговора.

- Я знаю свой путь и понимаю теперь, зачем судьбе понадобилось разлучить меня с единственной любовью.

- Главное, чтобы ты не пожалел о своем выборе, иначе будет поздно что-либо менять.

- Я не боюсь ни перемен, ни напастей, мне лишь хочется жить по совести, дабы к концу жизни не стыдиться и не жалеть ни о чем. Сегодня в соборе во мне родилось что-то - такое невозможно описать словами, доселе невиданное ощущение умиротворения, как если бы ты, наконец, воротился домой после долгого пути. Молитвы звучали из вне, но отдавались тихим эхом в моей душе: я знаю, это знак свыше, иного быть не может.

Арон глянул на Овсепа, чье уставшее лицо сокрыли густой пеленой тени, брошенные от предметов, и пожав плечами, проговорил:

- Что ж, скоро часы пробьют полночь, а светает рано, нужно возвращаться к моей Кристине - времени осталось мало.

Овсеп ничего не ответил. Мелким шагом он двинулся следом за паном Милошевичем, сердцем предчувствуя, как ему с каждым разом становится все легче и легче дышать.