Еврей в России

Глава 16. КУДА ЛЕЗЕШЬ, ЖИДОВСКАЯ МОРДА?

ДОРОГА В НАУКУ ЕВРЕЯМ ЗАКРЫТА

Зачем по своему еврейскому бездорожью он ступил на тот трудный путь, зачем полез в ту мутную воду, не зная броду проходного? Только ли из природного честолюбия, желания вскарабкаться повыше к солнцу, из стремления схватить за бороду судьбу?

            Вряд ли. Скорее всего, просто захотелось молодому оболтусу вольной жизни, легкого житья.

Незадолго перед этим Женя встретил на улице одну свою бывшую однокурсницу, ставшую теперь аспиранткой их МИСИ. Она всегда была самой заурядной студенткой, ее можно было заподозрить в чем угодно, но только не в любви и привязанности к учебе.

       - Как это тебя угораздило податься в науку? - спросил Женя.

- А что, плохо ли? - она поставила авоську с картошкой и апельсинами на тротуар и сладко потянулась, расправив плечи. - Сижу дома, ребенок под присмотром, квартира прибрана. И степуха идет своим чередом - 90 рэ в месяц, не намного меньше, чем я в Гидропроекте получала. Так там ишачить надо каждый день, а тут на целых три года обеспечена спокойная жизнь. Блеск!

       - Нужно же еще и диссертацию делать, - нерешительно выразил Женя сомнение. Но она с шаловливой улыбкой махнула рукой:

- Нужно-то нужно, да не нужно. Во всяком случае, не обязательно. Можно проболтаться как-нибудь, потом сказать, что не получилось, не убьют же за это.

       Этот разговор окончательно утвердил Женю в немудреной мысли, что знания и образование - не только пища, как хлеб и каша, но и удовольствие, как торт и мороженое. И он для себя твердо решил – надо идти в аспирантуру

        Эх, Женя, Женя, почему забыл, кто ты такой? Почему, повторяя ошибку десятков тысяч своих предшественников-соплеменников, осмелился приравнять себя к Васям, Петям, Ваням, в отличие от тебя считавшихся коренными жителями этой страны? Неужели ты, наивный дурашка, не знал, что в области инженерной науки для нацменов еврейцев установлены не меньшие процентные нормы, чем в литературе, политике или медицине? За их нарушение любой советский начальник мог запросто схлопотать по шее.

Поэтому еврею с высшим техническим образованием, если он не попал мастером на завод или прорабом на стройку, в лучшем случае была доступна роль проектировщика (и то лишь в открытых проектных институтах, ни в коем случае не в так называемых «почтовых ящиках»). А уж пробиться в науку и подавно было – ни-ни.

Но Женя хотел. В очередной сезон приема аспирантов направился в тот же свой МИСИ, где у него на удивление быстро приняли документы. Вслед за этим он благополучно сдал вступительные экзамены, забил в институтском Плане тему своей будущей диссертации, согласовал ее с приставленным к нему руководителем профессором Николаем Николаевичем Веригиным, который, как Жене показалось, не без удовольствия согласился вести над ним шефство.

В общем, пару недель он ходил с поднятым свежей морковкой носом.

Однако вскоре тот повис вялым укропом – секретарь Ученого совета сообщил, что его кандидатура не утверждена. Почему? Догадаться было не трудно.

Женя огорчился, сник, однако, горевал не так уж долго, решив поскорее забыть о своей никчемной попытке прорвать железобетонную ограду советской "черты оседлости".

Но через пару дней на ступеньках лестницы института он встретил другого такого же неудачника своего знакомого Мишу Фишмана, которому, как и Жене, было отказано в приеме в аспирантуру.

- Давай вместе сходим в Минобр, - предложил тот, после того, как они пожаловались друг другу на свою неуступчивую еврейскую судьбу. - Там в Главке есть один чмок, с которым мне посоветовали переговорить.

Ну, конечно, Женя тут же согласился. На следующий день они заказали в министерство пропуска, поднялись на второй этаж и после мучительно долгого сидения в приемной, получили право предстать по одному перед вальяжно развалившимся в госкресле начальником.

- Да, вам отказано, - холодно сказал он Жене, неохотно извлекая из стопки одну из бумаг и задумчиво ее рассматривая. – Почему? Сейчас, подождите, - он поднял очки с переносицы на лоб и, глядя в сторону и морщась, как будто ему на язык попал кусок лимона, объяснил:

- А, вот, нашел, сказано: вакансии на очную аспирантуру закрыты. - Потом поднял на Женю голову, снял очки, протер их платком, помолчал немного и добавил тихо: - Но, скорее всего, вы не прошли по анкетным данным.

Потом он снова водрузил очки на нос, опять помолчал и, наконец, медленно процедил сквозь зубы:

- Ну, хорошо, погодите-ка, посмотрю, что можно сделать, - он взял со стола другую бумагу, прорезал ее глазами и добавил, - да, вот, кажется, есть еще места в заочку.

       Конечно, это было далеко не то, чего хотелось, и было очень обидно за сволочной отказ в том аспирантском месте, которое, как Женя позже узнал, никем так и не было заполнено. А заочная аспирантура означала, что никакой лафы не будет, придется вкалывать без освобождения от работы, в свободное время, заниматься своей наукой вечерами, в отпуска, украдкой на службе.

Но все же, молодая жизнь продолжала свой галопирующий бег, и в том заочном статусе были свои вкусности. Главной из них был ежегодный двухнедельный оплачиваемый отпуск, который давался для сдачи экзаменов по так  называемому кандидатскому минимуму - обязательному марксизму-ленинизму, английскому языку и профессии. Женя брал его зимой, несколько дней тратил на сдачу экзамена, а все остальное время проводил с веселой компашкой где-нибудь в зимнем пансионате или доме отдыха, наслаждаясь солнечной лыжней, подмосковным лесом и, естественно, бесхитростными разбитными девицами.

ТОЛСТОЛОБЫЙ ДОЛДОН

Но вот пролетели те данные для наслаждений 4 летучих года, и Женя задумался, не пора ли все-таки более основательно, чем раньше, браться за ум. Нет, он не был таким уж конченным остолопом – что-то все-таки делал. Например, за свое аспирантское время с подачи своего руководителя вывел формулы для расчета лучевых водозаборов (тема его кандидатской диссертации). Больше того, престижный академический журнал «Прикладная механика и техническая физика» даже опубликовал его статью. Вот как это случилось.

Тогда самым большим авторитетом в области теории фильтрации, к которой относилась и женина работа, была П.Полубаринова-Кочина. Вторая часть фамилии ей досталась по замужеству от известного российского математика, бывшего ее учителя. Злые языки даже утверждали, что без него она никогда не стала бы не только доктором, но и кандидатом наук. А в те 60-е годы, благодаря согласию на переезд новосибирский Академгородок, она уже получила звание академика. Правда, как и большинство других, откликнувшихся тогда на очередную блажь неугомонного «волюнтариста» Хрущева, она скоро вернулась обратно в Москву.                                                                    Рис. 52

Зная, что академик интересуется расчетом горизонтальных лучевых скважин, Женя и послал ей свой опус. За этим последовал неожиданный звонок от известного теоретика, ее ученика и жениного соплеменника, Григория Горенблата.

- Пелагея Яковлевна, - сказал он, - просит прислать нам краткое резюме по вашей статье.

 Вскоре длинные дифференциальные уравнения той работы к большой радости  юного ученого появились на академических страницах.

Женя ходил, гордо просекая верховым взглядом все вокруг, а его руководитель Веригин, прочесав статью очками в большой роговой оправе сказал, что все в порядке. Это означало - скелет диссертации готов, осталось нанизать на него мясо, обтянуть кожей, подкрасить, навести глянец и можно выходить в Ученый Совет на защиту.

Но Женя думал, что одних тех теоретических изысков для диссертации еще недостаточно. Наверно, из-за того, что они достались ему без какого-либо особого напряга. Ведь он выводил свои формулы в рабочее время и в промежутках между командировками, вечеринками, попойками, дамскими похождениями. Ему казалось, что нужны какие-то опыты, эксперименты.

       Поэтому, как только перед Женей замаячило нечто представлявшееся ему солидным, значимым, важным, он сразу же клюнул на приманку. А заключалась она в том, что Судьба-индейка поманила его снова сменить вывеску, под которой он коротал свои рабочие недели. Вместо «Оргводоканала» он попал в «Оргэнергострой».

Снова сменил шило на мыло? Ничего подобного.

Схожесть названий всех этих «оргов» и «водоканалов», обозначивших старт жениной профессиональной карьеры, была такой же обыденной, как повторяемость имен улиц, на которых они стояли – Ленина, Пушкина, Горького.

А все потому, что не любят люди новизны, не тянет их к ней, нет у них в ней особой потребности.

Кстати, в отличие от Жени, у которого все было наоборот. По молодости лет или по суетности его характера?

Плебейское название этого Оргэнергостроя, ставшего новым местом его службы, не мешало вести там научно-исследовательские работы. На них и взял Женю туда некий толсто-лобый долдон - завлаб и парт-геноссе Смыгунов, которому не хватало лишь ученой степени кандидата наук. Вот для последнего Женя и был им призван в качестве «негра», которому поручалось сделать начальнику диссертацию. Причем, выходило, что ее тема была почти такой же, как у него самого.

Долдон предоставил для экспериментов специальный фильтрационный лоток, на котором за два-три месяца Женя с большим увлечением и старанием провел несколько серий гидродинамических опытов, проанализировал их, обобщил, описал. А затем поступил, как глупый недалекий мальчишка - результаты всей этой работы взял и вместе со своими теоретическими формулами сунул в какую-то дурацкую брошюрку, изданную "Изд-вом Министерства Коммунального хоз-ва РСФСР" (1962 г). За это он получил такой удар в пах, что потом долгие годы не мог разогнуться.

Его начальник, испуганный тем, что его подчиненный первым опубликовал опытные данные (то есть, по его понятию, своровал их у него), поднял страшный хипиш. Он отстранил Женю от работы и забрал рабочий журнал, который позже использовал, чтобы обвинить его в фальсификации им же проведенных опытов. Это клеймо должно было отодвинуло женину защиту диссертации на несколько лет, а самому Смыгунову позволяло стать кандидатом намного раньше него.

Для того, чтобы опорочить наглого жида, «ограбленному» соискателю заветной ученой степени нужна была поддержка этаких «научных кругов». И он, конечно, без какого-либо труда нашел ее в лице (морде) соответствующих ученых юдофобов, которые с большим удовольствием и ярым остервенением вцепились в преступника. По присланному в Ученый Совет доносу начальством МИСИ тут же было вынесено мудрое решение – разобраться!

ФАЛЬСИФИКАЦИЯ

       И вот Женя, жалкий аспирант-недотепа с подмоченной репутацией, предстал перед специальной научной Комиссией, озадаченной разобрать «дело о фальсификации опытных данных». За длинным столом, покрытым зеленым сукном, восседали величавые вельможные жрецы науки, умудренные многолетним опытом борьбы за звания, должности и научные степени.

Перед ними на столе лежал толстый том жениной диссертации в малиновом коленкоре, а на стене напротив висели его исписанные формулами демонстрационные плакаты. Ему дали пятнадцать минут, в течение которых он безуспешно пытался привлечь к себе внимание. После этого старички ободряюще покивали седыми головами, вежливо поулыбались и потом попросили выйти за дверь.

«Какие милые дедушки, - думал Женя, -  конечно, они не хотят мне никакого зла, наверно, для формальности  пожурят немного и отпустят по-хорошему». Поэтому то, что он потом услышал, когда вошел, хотя его и насторожило, но не очень обеспокоило.

- Чтобы разобраться в обвинениях, которые против вас выдвигаются, - сказал один из членов Комиссии, - нам надо посмотреть исходные материалы опытов. Чем раньше вы их принесете, тем будет лучше.

-  Конечно, я понимаю, это в моих интересах…, - растерянно промычал Женя, потом помялся немного в нерешительности и, ничего больше из себя не выдавив, снял со стены свои плакаты, собрал бумаги и отправился восвояси.

          «А как же может быть иначе, - успокаивал он себя по дороге, - только сопоставив фактические замеры с полученными результатами, и можно утереть нос этому негодяю Смыгунову, доказать, что все у меня в порядке, что нет никакого повода говорить о какой-то фальсификации».

 Эх, если бы это было так!

       «Умен задним умом», «Знать бы, где упадешь, соломку б подстелил», «После драки кулаками не машут» - как верны эти народные мудрости, видимо, придуманные такими же, как он, горемыками!  Почему он тогда сробел, чего испугался, почему тут же на Комиссии не сказал, что не имеет никаких исходных материалов, что начальник их у него отобрал?  Если бы он тогда именно так поступил, может быть, и не настрадался столько. А так…

Но пока ничего неприятного не было. Получив от Комиссии задание, Женя уселся за письменный стол, достал логарифмическую линейку, открыл свою диссертацию с графиками, таблицами и начал вытаскивать из них первоначальные данные. Это было очень интересно, так как в действительности он не просто занимался расчетами, а решал так называемую «Обратную задачу», что было важно и само по себе.

       Несколько дней Женя не мог оторваться от работы. Перед ним ровными рядами  выстраивались стройные шеренги цифр. Выбегая из прямоугольных рамок таблиц на листы миллиметровой бумаги, они превращались в плавные кривые линии графиков. Создавалась новая методика, решалась новая задача. Это добавляло к его прежним исследованиям некую новую серьезную часть, которая, как ему казалось, значительно повышала уровень всей работы.

       «Эти ученые мужи должны по достоинству оценить мой успех», - думал Женя, передавая в Комиссию толстенькую пачку листов, плотно исписанных цифрами.

Но, увы, он здорово ошибся – его труд никак не был оценен и не произвел ни малейшего впечатления на членов Комиссии. Эти ученые черви те новые научные достижения вообще не заметили. Полученные расчетным путем числа были просто-напросто механически сопоставлены с теми настоящими из Рабочего журнала опытов, которые им передал Смыгунов. Конечно, цифры не бились друг с другом, не совпадали, и это бросалось в глаза, хотя разница и была в пределах точности самих измерений.

 Поднялся страшный шум – а как же? Выявлен злонамеренный подлог, подтасовка опытных данных, фальсификация эксперимента. Ученые антисемиты разной именитости и знатности потирали свои потные ладошки. В сигаретном дыму институтских коридоров и лестничных клеток они брызгали слюной, доказывая друг другу вредоносность излишнего проникновения евреев в науку.

*  *  *

       Возможно, результаты работы той Комиссии и не произвели бы такого уж звона, если бы два неких ее члена, Романов и Гаврилко, отъявленные институтские юдофобы, не проявили особое усердие в осуждении обнаглевшего жиденка.

 О первом ходили слухи, что он вообще не имел высшего технического образования, а окончил перед войной какие-то языковые курсы. Потом на фронте служил военным переводчиком, а после войны устроился на работу в эмведешный номерной почтовый ящик НИИ-100. Там он тоже занимался не инженерной работой, а техническими переводами с немецкого и английского.

  А тут как раз подоспело время борьбы с низкопоклонством перед Западом, все заграничное стало запретным, всякая иностранщина была предана анафеме, и, соответственно, зарубежная литература, даже специальная техническая, перестала быть на виду. Вот тогда-то Романов, почесав затылок, сообразил, какой клад у него в руках. Не боясь разоблачения со стороны коллег, отлученных от зарубежных журналов и книг, он смело стал переписывать чужие заграничные формулы.

 На этих ворованных формулах он и защитил кандидатскую диссертацию, получил должность старшего научного сотрудника, и теперь его обуревала  неуемная страсть разоблачать всяческих фальсификаторов, плагиаторов и прочих научных мошенников.

       Второй, Гаврилко, поначалу даже не претендовал числиться в больших ученых и занимался сугубо производственными инженерными делами – фильтрами водяных скважин, ездил по стройкам, что-то внедрял, что-то пробивал, а в основном делал деньги. Однако позже, на склоне лет, ему захотелось походить еще и в маститых ученых. Он выпустил книжку в научном издательстве и на ее колесах въехал в звание «заслуженного деятеля науки и техники».

Ходили слухи, что его отец, донской казак, с большим усердием в начале Гражданской войны рубил шашкой «до седла» жидов и большевиков, а в ее конце – точно также хохлов и шляхту. Поэтому и для его сынка осадить лезущего в науку еврейчика было святым богоугодным делом.

*  *  *

       Ну, а что же женин дорогой научный руководитель Веригин, свидетель позора своего ученика? Ведь по простой социальной логике и его профессорская репутация  была обгажена. Как вел себя учитель в этой непростой ситуации, защищал ли своего аспиранта?

Увы, Николай Николаевич в тот трудный момент, вел себя, мягко говоря, весьма странно: он не только не оказывал Жене прямой поддержки, а, наоборот, иногда даже тихонько показывал свою непричастность к этому делу. Нет, нельзя сказать, чтоб он вообще отмалчивался или, не дай Бог, оказался на стороне его гонителей. Нет, он что-то даже говорил в женину защиту. Но делалось это как-то слишком вяло, осторожно, нерешительно. Так, на заседании Комиссии, куда его вытащили с большим трудом, он высказался  следующим образом:

- Перед нами способный молодой человек. У него ярко выраженная склонность к научно-исследовательской работе. А ведь это, собственно говоря, и должна доказывать диссертационная работа. С этой точки зрения у него все в порядке. Да, и сама диссертация почти готова, развитой в ней теории вполне достаточно для представления к защите на соискание кандидатской степени. Но Евгений захотел еще зачем-то добавить экспериментальную часть, хотя она была совсем не обязательна: нельзя же, в самом деле, опытами в ящике с песком доказывать точность строгих теоретических решений. Поэтому по поводу его экспериментов, их строгости и представительности я сказать ничего не могу. Если Комиссия разобралась в этом деле, то ей и карты в руки.

       Жениному возмущению не было предела. Как же так? Три года он вкалывал, как бобик, выводил формулы, вел их обсчеты, составил десятки таблиц с тысячами цифр, построил сотни графиков. На всех собраниях, заседаниях, семинарах Веригин всегда его похваливал. А теперь вместо того, чтобы  поддержать, защитить от нелепых обвинений, он выражает какие-то сомнения. В чем дело, почему? Тогда Женя не мог найти ответа на этот очень мучивший его вопрос.

 Только спустя много лет он понял, что иначе Веригин вести себя и не мог, им руководило тогда только одно гадостное и неистребимое чувство - страх. Да, и как могло быть иначе, ведь он был сыном раскулаченного пензенского крестьянина, дрожал в 27-м, 37-м и в 47-м годах. Поэтому боязнь оказаться тоже в числе гонимых, преследуемых всегда подавлял в нем все остальное. И это можно  понять, хотя и трудно принять.

Так что спасения Жене ни откуда ждать не приходилось. А выводы Комиссии были убийственно однозначны и никаких разночтений не предполагали:

       «1.Считать доказанным факт фальсификации экспериментальных данных в диссертации аспиранта Е.А.Качумова «Исследование водозаборов с горизонтальными радиальными скважинами».

       2. Рекомендовать дирекции института за допущенные действия, порочащие звание советского научного работника, Качумова Е.А. отчислить из аспирантуры и отказать в приеме его диссертации к защите  на соискание ученой степени кандидата технических наук».

 ОБХОДНОЙ МАНЕВР

Вот так Женя и сошел с дистанции.

Сначала очень горевал, переживал - пережевывал происшедшее. Но время шло и медленно, но верно, сотворяло свое благое целительное чудо забвения. Да, и молодость с ее беспечностью и беззаботностью брала верх над горестями и неприятностями. Постепенно другие дела и заботы, намного более приятные и веселые, начали задвигать его соискательство куда-то на второй план.

 Возможно, со временем он и совсем снял бы этот вопрос с повестки дня своей жизни, но однажды кто-то из друзей ткнул его носом в очередной номер «Вечерней Москвы», где на последней странице с объявлениями, он прочел:

       Ученый Совет Московского Строительного института им. В.В.Куйбышева сообщает о защите на соискание степени кандидата технических наук диссертации Г.В.Смыгунова «Осушение котлованов гидроэлектростанций с применением лучевых фильтров». Заседание Совета состоится 22 июня 1964 года в 101 аудитории института по адресу Спартаковская пл., 1

       Чем были для Жени эти шесть досадных строчек? Последним приговором? Окончательным и бесповоротным решением вопроса? Крестом на могиле его  злосчастной диссертации?

«Нет уж, дудки, - решил он. - Нельзя позволить этому подонку, этому тупице, бездарю, этой сволочи оставить меня с носом. Надо что-то делать, что-то предпринять». 

       Женя начал думать. Лобовые атаки здесь ничего дать не могли. Нужно было прощупывать фланги. «Настоящие герои, - как говорил в одном из своих фильмов Ролан Быков, - настоящие герои всегда идут в обход». Вот и ему следовало найти какой-то боковой путь. И этот путь оказался Ленинградской железной дорогой им. В.И.Ленина.

*  *  *

       В Питер в то время Женя ездил довольно часто, у него там были дела по составлению одной из инструкций, на которые была так горазда их прикладная ведомственная наука. Часто он выезжал вечерним ленинградским поездом, ночь проводил в вагоне, потом целый день работал, а вечером успевал даже смотаться в какой-нибудь БДТ или Мариинский. После это прибегал на Московский вокзал, и снова, проспав ночь в поезде, выходил на работу, уже в Москве. И так он жил неделями – не удивительно ли, как хватало на все это здоровья, как организм выдерживал такой сумасшедший ритм жизни?

            Молодость - она и есть молодость…

*  *  *

       Вот эти связи с Ленинградом делали совершенно естественным женино появление с его диссертацией в ленинградском Всесоюзный научно-исследовательский институт гидротехники (ВНИИГ). Он перенес туда свои соискательские дела также легко и просто, как если бы перешел из двери московского ГУМ’а в дверь московского ЦУМ’а.

 Какие могли быть проблемы? У него и в голову не приходило, что этот переход кому-то покажется побегом. И в один прекрасный день, держа под мышкой рулон с плакатами и томик диссертации, Женя прямо с вокзала поехал во ВНИИГ. Настроение было бодрое, боевое, в успехе он почему-то почти не сомневался и особых неожиданностей не ждал. Но, как очень скоро оказалось, напрасно.                                                  Рис. 53

Председатель Ученого Совета профессор Аравин встретил Женю дружелюбно, приветливо, но в глазах его чувствовалась какая-то настороженность, тревога.

- Все готово к Вашей защите, - сказал он, - В Ученый Совет Поступило 8 Отзывов на автореферат, все положительные. Но, к сожалению, есть еще и 9-ый, причем, пришел он только сегодня рано утром в виде телеграммы из Москвы.

       Он открыл папку с соискательским делом, достал оттуда пачку листов с машинописными текстами Отзывов на автореферат и телеграфный бланк с наклеенными на него узкими полосками бумаги. Протянул мне. В телеграмме говорилось:

«Председателю Ученого Совета ВНИИГ.

 Принятая Вами защите диссертация Качумова содержит фальсифицированные экспериментальные данные, что подтверждается Заключением авторитетной комиссии МИСИ, которая высылается ваш адрес дополнительно.

 Романов, Гаврилко, Смыгунов».

       У Жени потемнело в глазах, заломило в висках, на лбу выступили капли пота. «Вот гады, бандиты, все-таки достали меня! – вскипел он. - А ведь я должен был ожидать чего-либо такого, эта проклятая телеграмма не должна быть для меня столь неожиданной. Неужели, она меня выбьет из колеи ? Неужели, снова все пропало?»   

       - У Вас есть выбор, – услышал он голос Аравина. - Вы можете отложить защиту, разобраться с вашими «друзьями», поправить диссертацию и уже защищать ее без этой кляузы. Или же отнестись к ней, как к обычному отзыву, и ответить на нее во время защиты. К сожалению, по существующим правилам мы обязаны реагировать на все, что поступает в Ученый Совет, поэтому придется приобщить эту телеграмму ко всем другим документам, которые пойдут с вашим делом в ВАК. Смотрите сами, как лучше поступить, подумайте.

       Женя попытался взять себя в руки, сосредоточиться. Это же они, мерзавцы, нарочно послали свою подлую телеграммку прямо к самой защите, хотели застать его врасплох, хотели стукнуть посильнее, побольнее. Они целятся сорвать защиту. Неужели он доставит им такое удовольствие?

Не выйдет! Женя вдруг разозлился, надыбился. Хватит распускать нюни, размазня, - решил он, - надо бороться, защищаться, ощетиниться и… в бой.

- Попробую рискнуть, - был его ответ.

       - Ну, и хорошо, - поддержал Аравин, - я не имел права вам подсказывать, но считаю такое решение правильным. Я думаю, это лучше, чем откладывать защиту на неопределенный срок. Давайте, дерзайте, желаю успеха.

       И Женя отправился в конференц-зал развешивать свои плакаты на вбитые в стену гвозди.

       Защита прошла по четко отработанному порядку, в старых добрых давно устоявшихся традициях. Надев на лицо умное выражение, соискатель негромко озвучивал тезисы своей диссертации и с видом мудреца прохаживался вдоль стены, периодически тыкая указкой в написанные на плакатах формулы. По совету более опытных товарищей, он старался вести себя как можно тише, выполняя главную задачу – не разбудить старичков-членов Совета, сладко подремывавших в своих казенных представительских креслах.

Но вот Женя закончил свое выступление и присутствующие оживились, так как им предоставлялась возможность, задавая докладчику вопросы, блеснуть друг перед  другом своей «эрундицией». Правда, вопросов было мало и все они иллюстрировали полную отлучку слушателей от того, что Женя говорил.

Потом ученый секретарь долго и нудно зачитывал Отзывы, среди них этаким дуриком незаметно проскочила и та самая телеграмма. Почему-то она никого не тронула, не задела, и Женя ответил на нее так же, как на все остальные Отзывы.

 После этого началось так называемое Обсуждение. Выступили три жениных знакомых, с которыми он имел здесь какие-то дела, и еще один дежурный оратор, выступавший на всех защитах с целью быть приглашенным выпить и закусить. Затем ученые мужи ушли на голосование.

       И вот, ура! Победа: 21 – «за» и только 1 – «против».

Е.Качумов - кадидат технических наук!

 А вечером, в ресторане «Москва» на Невском проспекте противный запах валерьянки и валокордина, на которых Женя держался целый день, сменился у него во рту приятным ароматом коньяка и нежным вкусом паюсной икры.