Еврей в России

Глава 15. ЕВРЕЙ ЕВРЕЮ ДРУГ, ТОВАРИЩ, ВРАГ (?)

РЕВМИРА ВОЙНЫ

После недолгой суетни по переводу из одного ведомства в другое Женя оказался в многоэтажном казенном здании института Водоканалпроект, стоявшем на московской улице Большие Кочки, ставшей позже с подачи Хрущева Комсомольским проездом. Там, в отличие от предыдущей отработки на «стройке века», Женя себя сразу почувствовал находящимся «в своей тарелке» - вокруг и рядом оказалось много сверстников, однодумцев и, что было не менее приятным, одноплеменцев.

В Водоканалпроекте жениным начальником к его радости тоже оказался один «из тех же» -  Давид Львович Нусинов, занимавший должность главного инженера проекта. Это был красивый высокий седовласый джентльмен, вальяжный и доброжелательный.

- Кампт аран. Ин гитер шу, - сказал он по-еврейски, весело улыбнувшись, и на всякий случай перевел: - Заходите. В добрый час.

Женя сразу проникся к начальнику симпатией, а тот ему покровительствовал и, бывало, даже в ущерб делу прощал некоторые его досадные оплошки.

Но Женя свои служебные неприятности переживал очень болезненно. Особенно большую нервотрепку доставила ему одна из самых первых.

Это случилось через несколько дней после начала работы в институте. Жене было поручено разместить на чертеже Технического задания железобетонный приемный оголовок забора воды из реки для Рязанского нефтеперегонного завода. Что он сделал? То же, что делал в своем МИСИ на курсовых проектах. То есть, взял указанную ему некой Ревмирой Ивановной картинку из гидротехнического справочника и перерисовал ее на ватманский лист, где уже красовалась насосная станция речного водозабора.

Надо объяснить, кто такой была эта Революция мира. В группе Нусинова старший инженер Ревмира Ивановна играла роль лидера. Она была властной, непререкаемой в суждениях и неврастеничной особой перезрелого возраста. А еще, как вскоре выяснилось, отъявленной антисемиткой.

В то утро блюститель дисциплины, называвшийся «комсомольским прожектором», у дверей института засек ревмирино десятиминутное опоздание на работу, что сделало ее особенно злой и раздраженной. Отдышавшись от бега по лестнице и протерев платком очки, она вонзила их в сделанный Женей вчера чертеж. Затем ее стекляшки свирепо сверкнули и бросили в него колючие испепеляющие искры.

- Что за безобразие, что за халтура? – Заорала она во все горло. - Почему оголовок не вписан в местный береговой рельеф? 

Ее резкий пронзительный фальцет ревел на всю комнату, вызывая всеобщее любопытство. Коллеги, предвкушая спектакль, оторвались от своих столов и воззрились на Женю. А Ревмира задохнулась от распиравшей ее свирепости:

       – Тоже мне, художник нашелся фиговый, рисовальщик хреновый, в детский сад надо идти, книжки-раскраски малевать. Надо ж было такой чертеж испортить. Кто теперь будет все это исправлять, переделывать?

Пренебрегший правилами вписывания сооружений в горизонтали местности, Женя сидел красный, понурый, убитый. Что ему оставалось говорить, что отвечать, как оправдываться? Он, конечно, был виноват и молчал, накрепко прилепив язык к нёбу. А склочная баба, наверно, долго еще крыла бы его последними словами, но Давид Львович ее остановил:

- Ладно, ладно, Ревмира Ивановна, не нервничайте, - сказал он успокаивающе. – Ничего катастрофического пока не случилось. У нас до сдачи проекта есть еще время, Евгений поправит этот чертеж. Отдайте ему его прямо сейчас.

Женя благодарно посмотрел на шефа, а Ревмира с яростью швырнула ему на стол злополучный ватманский лист и, заткнув рот, уткнулась в свои бумаги.

На лестничной площадке, где только и разрешалось дымить сигаретами, женин приятель Юра Бруман, заметив его опущенный нос, стал успокаивать:

- Не горюй, - заметил он. - Того не стоит. Этой стерве-юдофобке, наверно, не с кем было сегодня ночью перепихнуться, вот она и бесится.

ХРУЩЕСКИЙ СОВНАРХОЗ

Процесс проектирования Женей речных водозаборов прервался не по его вине, а по воле «волюнтариста» Хрущева. Это он вслед за кампанией повсеместного посева кукурузы, в целях децентрализации управления страной затеял разгон союзных министерств, шоколадствовавших в Москве-столице.               Рис. 51

Вместо них он решил создать во всех провинциях Советского Союза какие-то не очень понятные местные учреждения с архаичным названием довоенных времен Совнархозы, и один из них велел разместить в казахстанском Актюбинске. А какое, спрашивается, к нашему герою лично мог иметь отношение тот заштатный казахстанский город?

Этот чисто риторический вопрос Женя как раз собирался задать на заседании институтского комсомольского комитета, куда, как он уже знал, его вызывали для предоставления ему высокой чести стать посланцем ленинского комсомола в периферийном чиновничестве Казахской ССР.

А Жене никак не светила такая перспектива – не прошло ведь даже года, как он вырвался из хотя бы частичной отработки бесплатного советского высшего образования. И вот на тебе, новая обязаловка - снова из родной столицы переть в глухую провинцию, да еще в какую, в чучмекскую. «Фиг вам, - решил для себя Женя, - хватит с меня приключений на свою собственную жопу, никуда я не поеду. Пускай сами едут».

Обиднее всего было то, что ту подлянку ему подкинули его же соплеменники-евреи, такие же, как он, молодые специалисты, которые, подставив Женю, надеялись тем самым отвести от себя ту совнархозную напасть.

Заседание вел секретарь комсомольской ячейки Игорь Кругляк, считавшийся одним из близких жениных приятелей. По случаю ощущавшейся им ответственности момента он был одет в выходной серый костюм и повязан модным тогда цветастым галстуком.

- Нашему институту выделено место руководителя Отделением в создаваемом Совнархозе Казахской ССР, - провозгласил он. – Мы решили рекомендовать на него нашего товарища, опытного институтского комсомольца, уже побывавшего на стройке коммунизма, Евгения Качумова. Я думаю, ты, Женя, будешь рад этому назначению и не откажешься от него.

«Вот мерзавец, сволочь, - ругнулся про себя Женя. - Правильно говорят, иной жид хуже всякого гоя-антисемита». И с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться вслух, сказал:

- Спасибо за доверие, Игорек, ты настоящий друг и товарищ, - он передохнул, пытаясь проглотить приступ негодования. – Но я уже в отдаленке свое отработал, теперь вот и ты давай – вперед, собирай чемодан. А я никуда не поеду.

Собравшиеся в зале зашумели, заговорили, заспорили. Кто-то крикнул:

- Правильно, Женька, хватит с тебя, сколько можно? Пускай едет, кто хочет, а не тот, кому этого не надо.

Но другой голос ему возразил:

- Глупо отказываться от такого заманчивого предложения, там ведь и зарплата будет хорошая - не то, что здесь. И квартиру сразу дадут.

А Кругляк вытащил из кармана брюк носовой платок и, вытирая им пот со лба, вопросительно посмотрел на сидевшего рядом «старшего товарища», местного партийного вождя «партгеноссе» Сурикова, крупного мужчину с большой благородно поседевшей и на затылке сильно полысевшей головой.

Упираясь прямыми руками в ручки кресла, он неторопливо поднялся, сверкнул стеклами очков в железной оправе и строгим, не терпящим возражений голосом произнес:

- Вы, товарищ Качумов, как молодой специалист, еще не отработавший по распределению обязательные 3 года, не имеете права отказываться от этого назначения, которое (товарищ Кругляк почему-то не пояснил) согласовано в Главке нашего Министерства. Если не поедете, то будете уволены с работы.

Суриков погрузил свое тело в кресло и стал что-то усердно записывать в лежавший перед ним на столе блокнот. А Кругляк, снова скосив на него глаза, теперь уже бодрым и начальственным тоном заявил:

- Ну, что же, ладно. Мы свою рекомендацию по комсомольской линии сделали, менять ее не имеем права. Пошлем теперь ее в райком. Пусть они там и решают.

В комитете комсомола Бауманского района Женю принял вельможный хлыщ в модной черной водолазке с комсомольским значком на правой груди. Приглашенного к нему посетителя, вошедшего в его просторный кабинет, увешанный дежурными портретами великих вождей, он не удостоил даже беглым взглядом. Махнул рукой на стул и уткнулся в бумаги, мучительно долго их изучая. Наконец, видимо, разобравшись в чем вопрос, он небрежно их отложил в сторону и воззрился на Женю. В глазах его появился стальной блеск, губы растянулись в злую ухмылку. Он помолчал немного, потом грозно процедил сквозь зубы:

- Что за дела? Что ты себе позволяешь? Партия и правительство доверяет тебе такое важное дело? А ты, как себя ведешь?

Позже Женя пытался понять, что именно вызвало в нем взрыв возмущения – то ли барское обращение к нему «на ты», то ли унизительно-небрежный тон ничтожества, мнящего из себя всемогущего владыку чужих судеб. Но он вдруг разозлился, осмелел и громко резанул:

- Мы с вами, во-первых, на одном горшке в детсаду не сидели, и водку из одной бутылки не пили, поэтому нечего мне тыкать. А, во-вторых, почему бы вам самому не отправиться выполнять долг перед советским отечеством?

Физиономия райкомовца сначала покраснела, потом пожелтела, он еще злее сверкнул железом глаз, взревел фальцетом голоса и стукнул по столу кулаком:

       - Положишь сюда комсомольский билет, если не поедешь.

        - Не вы мне его давали, и не вам его у меня отбирать, - ответил Женя, резко встал со стула, повернулся и тоже стукнул. Дверью.

 Потом он был вызван директором института, который оказался вполне порядочным человеком. Он с Женей сочувственно-доброжелательно поговорил и решил вопрос в благоприятном направлении – предложил Жене написать Заявление об уходе «по собственному желанию».

Этим он, очевидно, нарушил некое спущенное «сверху» предписание, согласно которому ему надлежало уволить провинившегося, как профессионально непригодного, то есть, с так называемым «волчьим билетом». Что сильно затруднило бы тому поступление на другую работу, прервало непрерывность трудового стажа, всерьез подмочило репутацию и, наконец, сократило в будущем пенсию.

Прошло еще несколько дней, и Женя с грустью пожал на прощанье руку Давиду Львовичу, и с удовлетворением одарил Ревмиру (про себя) легким матерком и веским чертыханьем.

СМЕНИЛ ШИЛО НА МЫЛО?

       Тогда Женя и сменил «Водоканалпроект» на «Оргводоканал».

Казалось бы, разница небольшая - почти только в приставках. Но, ох, как много за ними стояло! Новое место работы являло прямую противоположность предыдущему. Это был не проектный институт, не «Присутствие» с его старосветским монастырским укладом высиживания на попе восьмичасового рабочего дня. Это была повседневная суматошная вольница пусконаладочного треста. Работники этого учреждения не вылезали из командировок, поэтому дома, в Москве, бывали фактически «проездом».

 Наш герой в отличие, вероятно, от некоторых других, с превеликим удовольствием и неизбывным энтузиазмом объездил тогда всю матушку Россию вдоль и поперек: от Мурманска и Архангельска на севере до Майкопа и Дербента на юге, от Калининграда и Сортавалы на западе до Магадана и Южно-Сахалинска на востоке.

Работа была интересная, веселая, хотя и не такая уж легкая и простая, особенно в смысле ответственности. Бригадой из 3-4 человек, наладчики приезжали на тот или иной пусковой объект, проверяли правильность установки оборудования, составляли список недоделок и подписывали так называемый «Акт пуска-приемки».

Естественно, тот требовал обязательной соответствующей «обмывки», поэтому командировочные каждый раз напивались в дребодан и накушивались в усрачку, после чего возвращались в родной трест, чтобы через пару-тройку недель снова отправиться в путь на новый объект.

Вот когда Женя набрался под завязку профессионального и житейского опыта, окунулся в настоящую взрослую жизнь, познал многие ее сладости, наконец-то, по-настоящему стал мужчиной.

       В смысле последнего больше всего отличился уральский город Челябинск, куда Женя приехал в составе четырех холостых молодцов, не брезговавших в выборе сладких клубничных приключений.

Это было то страшное для уральцев время, когда на юге Челябинской области, в закрытом городе Каштыме (секретный, номерной «Челябинск 40»), только что прогремел мощный атомный взрыв, сравнимый по силе лишь с будущим Чернобылем и предыдущей Хиросимой.

 О нем, конечно, никто толком ничего не знал, правда тщательно скрывалась, ходили лишь туманные слухи о какой-то аварии на железной дороге. Энкеведешная легенда гласила, что где-то под Челябинском, якобы, взорвался вагон товарного поезда с атомными веществами.

На самом же деле, взрыв был вызван традиционно обычным советским бардаком – бесхозяйственным и бесконтрольным сбросом в отвалы урановых отходов военных атомных заводов. Чрезмерное накопление там расщепляющихся веществ и привело к достижению ими критической массы и взрыву.   

       Именно по этой трагической причине, во время жениного пребывания в Челябинске на десятки километров вокруг не только погибли все растения и животные, но пострадали и репродуктивные способности высших творений природы. Мужчины поголовно перестали ими быть, а женщины потеряли необходимость предохраняться.

           Вот почему вполне дееспособная бригада зрелых приезжих бугаев из столицы подоспела как раз вовремя.

Cтояло жаркое лето 1957 года, и ребята во всю «жарились» с молоденькими телефонистками «Горсвязи», работницами резино-ткацкой фабрики, продавщицами из соседнего гастронома. Кто только не побывал в их небольшом гостиничном четырехместном номере с узкими пружинными скрипучими кроватями.

          В нем была установлена очередность приема по две сразу.