Удивительные приключения Пашки и Батанушки

История четвертая. Злыдни. Часть 2

Весь последующий день и, пожалуй, что ночь Пашка и бабушка держали оборону в избе. И это несмотря на то, что на всех деревянных предметах, были ли то ножки столов, стульев, шкафов, кроватей, диванов, и их подлокотников, спинок, стенок, дверей теперь красовались нанесенные мелом символы, не только солнечные - коловраты, чьи кончики нисходящих восьми лучиков загнуты по движению часовой стрелки, но и громовые. Шестиконечный крест, вписанный в шестиугольник или круг, Вера Ивановна в основном нанесла на дверные косяки, пояснив, что символ бога-громовержца Перуна в виде молнии (перекрещенных в центре пучков), непременно, защитит своей небесной силой.

Павлик слушал бабушку внимательно, исправно чертил знаки там, где она указывала, сыпал соль во все углы комнат, просыпал на стыки досок на полу и все время горестно вздыхал, понимая, что в случившемся виноват лишь он. Плохо знающий историю, традиции и обычаи своего народа, тем открывший бочку и допустивший в избу нечисть.

Сами же злыдни лютовали вопреки, кажется, знакам и символам. Тем самым указывая, что Батанушко, суть самого Рода, и дзядов Павла, оставшийся как муж в полсиле им не страшен. Поэтому всю ночь, что-то тарахтело за печкой, скрежетало на потолке и шипело в «задней» в подполье. Казалось, что доски на потолке все время качались, а стены в комнатах наблюдаемо дрожали, как и дрожала печка, порой ровно подпискивая самой себе.

Впрочем, поутру, как и договорились, баба Вера ушла в соседнюю деревню пешком за табаком. Пообещав вернуться или к вечеру или к утру следующего дня, смотря, потому как завезли ли в магазин табак. И как только за ней закрылась дверь, а Пашка улегся спать, в доме все звуки стихли, и само раскачивание (как говорила Вера Ивановны) печи прекратилось. Мальчик, ночью попеременно от шума просыпающийся, стоило только его голове коснуться подушки, разом провалился в сон да такой густой, черный, определенно, очень крепкий. Впрочем, даже через ту плотную темноту в его сон неожиданно прорывались далекие плаксивые причитания, которые завершились ровно толчком в плечо. Потому Павел сразу открыл глаза и первое, что увидел покрашенные в белый цвет доски составляющие потолок на которых, то там, то сям были начертаны коловраты. Еще немножечко в избе царила тишина, а после раздалось совсем близко плаксивое причитание:

- Охма, охти-мнешеньки… Напрочь усё сальцо источили, изгадили аки касть, аки крыса.

- Будя, Клетник, - внезапно вмешался в плаксивые излияния тоненький голосок, в котором мальчик сразу признал домовиху.

- Ежели бы ты Волосатка, власть хоча бы на малость Батанушке милостиво надялила, он авось и совладал со злыднями, - теперь вмешался в разговор глухой, низкий голосок Запечника, явно раздавшийся возле головы Пашки.

- Цыца тамка! Пошто бренчание развел? Авось-либо деять аки и порешили, усе уместе, да заодно. Да нашто наново об енотом талдычить? - отозвалась Волосатка и голос ее тоненький звучал и вовсе сурово и супротив Запечника долетел из противоположного угла кровати. Потому Павлик аккуратно перевернулся на правый бок, и слегка привстав, опершись на локоть, оглядел свою кровать, на которой и впрямь разместились духи, только на самом ее краешке, свесив вниз свои маленькие ножки. И если Батанушко, Тюха Лохматая и Запечник сидели около головы мальчика, на подушке. То Волосатка и еще четыре, неизвестных и впервые виденных Пашкой, духа почти в ногах.

- Долзе ты почиваешь, а оно ужоль-ка, - протянул, поворачивая голову в сторону мальчика Батанушко, и широко улыбнулся так, что множество мельчайших морщинок, избороздили вдоль и поперек не только его лоб, но и щеки, местами даже втянув в себя волоски. – Сито свито, златом крыто. Ктой ни глянет, всяк зарюмит, - не изменяя себе, загадал загадку домовой.

- Дубина ты неотесанная, - сердито отозвалась Волосатка, и, вскинув с колен скалку, качнула ею туда-сюда, так что враз пригнули головы, не только хозяин дома, Запечник, Тюха Лохматая, но и другие духи. – Нешто ноньмо сие надобно? – все-таки, дополнила она свое недовольством вопросом.

- Солнышко красное, - чуть слышно шепнул домовой и часто-часто закивал головой, то ли так соглашаясь с доводами супружницы, то ли настаивая на своем, - отгадка таковая… Тож я поучаю мальчоню. Як же без поучений, - дополнил он, слегка повысив голос.

- Дык кому енти поучения надобны? Кода-ка изба под злыднями ходуном туды-сюды ходить. И куды ты не глянь ей-ей на сию морду гадюки тукнишься, - сказал и тут сурово дух, сидящий возле Волосатки, да заунывно подвыл себе. Теперь он, точно вздрогнув, ссыпал с серого длинного и расширенного книзу кафтана (без рукавов), покрывающий его сверху белый порошок, очень напоминающий муку. По виду этот дух мало чем разнился с Батанушкой, Запечником и Волосаткой, такой же низенький, худощавый, поросший короткой белесой шерсткой. Он слегка горбатился, потому его выгнутая дугой спина поражала проступающими через материю кафтана угловато-торчащими лопатками. На круглом лице обильно укрытом густыми и тут белыми волосами, бородой и усами едва просматривались два черных глаза да крючковатый нос, которым тот все время шмыгал, ровно будучи простуженным.

- Ну-кася не проказить, - сухо протянула Волосатка указывая это духу, когда с него вниз на простынь мальчика посыпался белый порошок, - да яснее ясного мукой не пылить, - а после уже вроде снижая в голосе недовольство, дополнила, - сие, Панька, Клетник. Дух оный живет-поживает у клети, пособник мой. Сиживает он у своей клети и дык молвить хлопочет за строем ейным. Тамка укласть вещину, тутова утварь. Инолды бузит, коргузится, абы токмо внегда на хозяев осерчает за лень. Обаче наю Клетник… ни-ни… не бузит, баушку вельми любя.

- Ни-ни, ни бузю. Тока инолды власами махиваю, да с ихних кончиков муху трясу, - отозвался Клетник, и, оглянувшись на мальчугана, снова хмыкнул носом. А Павлик на его маленьком личике, где на щечках густота волос создавала, прямо-таки, густой спутанный ворох увидел крохотные круглые капельки, висевшие на самих кончиках и слегка покачивающиеся. - Напрочь усё сальцо источили, изгадили аки касть, аки крыса. Дык ащё и из клети изгнали, - дополнил Клетник, и его поддержали три других сидящих рядом с ним духа, точнее даже послед него.

И также сразу обернулись, воззрившись на мальчугана, потому последнему удалось их хорошо рассмотреть. И если первый из них, ближайший к Клетнику, был явно мужского пола, то два последующих женского. Впрочем, все три духа были, подстать своим старшим, маленькими и худенькими. Ближайший к Клетнику порос короткой рыжеватой шерсткой, до пояса г***й, одетый всего только в синие короткие штаны, укрепленные на талии словно шнуровкой, да покрытые заплатками. Уплощенное лицо духа, из-за короткой и довольно жалкой седовато-рыжей бородки, прикрывающей только подбородок, имело приплюснутый нос, узкие губы и такие же, как у Клетника черные, ровно угольки глаза. У этого духа не наблюдалось усов, зато большущие треугольные уши ровно торчали из самих щек, а волосы сваленными клочками выглядывали из-под вязаной серой шапки с ушками косичками. Он внезапно открыл свой рот, достаточно большой, и, выплюнув оттуда враз развернувшийся язык, узкий и красный, кончик которого дотянулся, пожалуй, до груди, гнусаво протянул:

- И мене, Лизуна, к проказам никоим побытом, с подполья изгнали.

- А ты чё вожделел тамоди притулиться? – грозно проронил Запечник и легонечко качнул головой, сместив, таким образом, свою мохнатую шапку-ушанку на бок так, что из-под волос внезапно выглянуло с острым кончиком правое ухо. Выглянуло и ровно живое вновь скрылось в космах волос.

- Сего духа кличут Лизун, живет-поживает он у тепле и холе, тулится спиной ко пещи. Бегти околот баушки кады она оладушки да блинчики из пещи выпрастывает, абы лизнуть хоча краешек. Обаче … ни-ни… не бузит, баушку вельми любя, - представляя духа, вновь коротко доложила о нем Волосатка. Хотя сам Лизун так и не глянул на мальчика, со всем вниманием зыркая то на пол, то на стены избы. – Околот нево посиживает Кутиха, кыя бытует у куте, да по избе мене да баушке пособляет, - дополнила домовиха, и лоб ее покрылся изрядным количеством морщин, так как она приподняла вверх свои тонкие, темно-русые брови.

Кутиха, как и другая женская особь, сидевшая подле нее, была одета в голубую рубашку (собранную у ворота в густую сборку да обшитую черной каёмочкой) и серую очень длинную юбку. Ее узенькое личико, поросшее, как и все тельце серой шерсткой, с широким лбом и вспять острым подбородком, горбатым с удлиненным кончиком носом и выпученными красными губами, да темно-карими глазами, стоило бы назвать приятным если б не множество морщинок проступающих даже через шерстку, и такие же большие, треугольные (как и у Лизуна) уши, внутри поросшие и вовсе спутанными черными волосками.

- Обаче сие ноньмо я пособляю по избе, - и вовсе пискляво-печально, с визгливыми нотками, точно ее обидели, отозвалась Кутиха, - а допрежь пособляла у рукоделии да ткачестве. - Она слегка качнула головой и ее седые или, все-таки, пепельные длинные волосы пошли волной. – Нонечька я по своим обязати почитай не тружусь… Охма! Ахти мене! А днесь наипаче мене из кути изгнали.

- А, где эта кутья находится? – спросил мальчик, с удовольствием разглядывая духов и теперь перевел взгляд на последнего, ему пока не представленного.

- Иде, иде, да у любой угол глянь-ка тамка мене и углядаешь, - отозвалась Кутиха, пожимая плечами, так ровно удивилась вопросу Пашки. – Да токмо ноньмо тамоди злыдни посиживают, и дык вота мене месту нема.

И тотчас дух сидящий крайним в рядке, сразу за Кутихой, вроде как встрепенулся, качнув плечиками да встряхнув длинными волосами, густистыми и ровно выбивающимся из макушки головы, кончики которых украшали мельчайшие капельки воды. Казалось и сама одежда и морщинистая, да тут без шерсти кожа с легким голубоватым отливом поблескивала теми капельками воды, а когда она, развернув голову, глянула на мальчика водянистыми глазами, да качнула каплей на кончике большого загнутого (точно клюв) носа, Павлик подумал, что видит перед собой какого-то водного духа.

- Не-а, - торопливо отозвался Батанушко, очевидно, вновь прочитав мысли мальчугана. – Сие домашний дух, Мокруха ейно величание, пособляет она Волосатке и вельми любит прясть нощью. И тамка иде сидывала завсегда мокро место опосля нее пребывает.

- Сие поелику, вельми я при трудах пачиваю, пареньем с под нутрей, - незамедлительно откликнулась Мокруха, шевельнув и тут узкими голубоватыми губешками так, что Павлу показалась она была какой-то прозрачно-водянистой.

- Обаче… - внезапно с тем же суровым тоном протянула Волосатка, ровно призывая всех духов к вниманию. А все потому как по полу от дверного проема «задней» в «переднюю» вползли прямо по середине напольной доски, выдерживая расстояние до щелей, присыпанных солью, два маленьких черных и притом мохнатых катушка. Не имеющие ни рук, ни ног, ни голов, они будто подталкивали себя извивающимися позади них длинными хвостами, напоминающими плетки, увенчанных пятью короткими загнутыми коготками. Оставляя позади себя на поверхности доски глубокие, кривые трещины, не просто разворотившие краску, но и само дерево.

И тотчас Батанушко вскочил на ноги, да подхватив правой ручонкой, под бок сидящую, Тюху Лохматую закинул ее себе на спину. Послышался какой-то странный ухающий зов, словно боевой клич, и домовой враз вместе с «означением власти» обернулся в голубую искру, притом громко и раскатисто щелкнув. Впрочем, уже в следующий миг он объявился на стоящем напротив кровати мальчика (возле боковой стороны печи) одном из низких кресел, опирающемся на высокие деревянные ножки и имеющего такие же деревянные, слегка потертые подлокотники. Сверху на вязаных накидках которого, прикрывающих такую же состарившуюся обивочную ткань сидений и спинок, лежала крепко спящая трехцветная кошка Муся.

Батанушко не просто оказался на кресле, он проявился сидящим на спине Муси. Так, что кошка, достаточно упитанная для своих размеров, почувствовала приземление домашнего духа, и, моментально открыв глаза, также резко вскочила сразу на все четыре лапы. Муся дугообразно выгнула спину, качнув на появившемся горбе туда-сюда Батанушку, удерживающего своими маленькими ручками кончики ее ушей, которого в свою очередь оседлала Тюха Лохматая, таращившая ярко-голубые глазики, свернутый набок древовидный уголек-носик и выпирающие розовые губки из под его густых волос. Кошка пронзительно мяукнула, точно ее слегка придушили, а потом резко для своей массивности прыгнула вниз, прямо на ползущего злыдня, ступив на одного правой передней лапой, а второго подцепив в рот, так что он громко (несмотря на отсутствие глаз и рта) заверещал.

- Жавей, Панька! Хватай! – внезапно вскрикнула Волосатка, и тот же миг подскочив на ноги, как и все другие домашние духи, взмахнула скалкой. И то ли от этого ее взмаха, то ли отчего-то еще в воздухе резко свистнув внезапно проявилась, зависнув прямо на Мусей пустая трехлитровая банка. Впрочем, Павлик и не мешкал. Он, стоило домовихе закричать, моментально вскочил с кровати на ноги и также рывком прыгнул вперед по движению к висящей в воздухе банке, подхватывая ее в руки и поспешно опускаясь на присядки перед кошкой, не менее взбудоражено, чем Волосатка, крикнул:

- Сюда его Муся, в банку.

И кошка, словно понимая, или только ведомая руками Батанушки, сунула пасть к горловине банки и, прямо-таки, выплюнула внутрь нее, удерживаемого в пасти, злыдня. Потому нечисть, сразу перестав верещать, плюхнулся на самое дно посуды и замерла. А Муся уже перехватывала иного злыдня в пасть, выуживая его из-под лапы, да уже без подсказки мальчика направила его к собрату.

- Сомкнуть! – вновь протяжно и очень громко для такой махи закричала Волосатка, а секундой спустя, пожалуй, что когда второй злыдня еще не успел толком упасть на дно банки, сверху, смыкая горловину пластмассовой крышкой, опустилась, ее подпирая, Мокруха. Притом пустив по стенкам посуды вязкие, потоки воды. Потому Павлик понял именно об этом решении, делать все вместе и заодно, говорила домовушка. И тотчас четыре духа, до этого стоящие возле Волосатки, на кровати мальчика, вспыхнув крошечными искрами, объявились возле стоящей на полу банки, окружив ее со всех сторон и слегка прижавшись к стеклу. А под ногами Пашки, вроде как слегка вздрогнула одна из досок и наблюдаемо выгнулась в районе дна, легонечко его приподняв.

Еще малость и сквозь дно банки, точно проявившись еще и сквозь деревянную доску пола, показалось серо-коричневое лицо. Оно явно не принадлежало злыдню, а, пожалуй, что духу, так как коричневая шерстка его покрывающая, сильно курчавилась, да и лицо, несмотря на то, что было плотно прижато к стеклу, уж очень напоминало черты лица бабы Веры.

Да только Пашка, увидев данное лицо, громко охнул, по первому испугавшись, что это нечисть. И так как он все еще придерживал банку, даже попытался ее поднять. Впрочем, то ему не удалось сделать, потому как миг спустя сквозь стеклянное дно банки проступили две небольшие с расставленными пальчиками ручки, созерцаемо придержавшие посуду.

- Сие Подполянник, наю он, жавёт у подполе, понеже и пособляет. Злыдней никоим побытом не выпустит, - пискляво протянула Мокруха, не покидающая сверху крышку, и тем очевидно удерживающая, как и другие духи, злыдней в слабости, потому и лежащих на дне банки.

А в комнате между тем вновь началось движение. И стоило Павлику подняться с присядок и оглядеться, как он приметил ползущих из углов еще четырех злыдней. Эта нечисть больше походила на детишек (в длину не больше человеческой ладошки) тощие, обтянутые серо-черной склизкой кожей, с тощими ручонками и ножками да большущими головами, на лицах которых смотрелись только костлявые носы и зеленые глаза. Злыдни ползли из углов «передней», выкидывая вперед кулачки рук и на них уже точно подтягивая сами тела, так, будто ходить или бегать они не могли, или были разбиты параличем. А может, и, что вернее, нечисть всего только совершала отвлекающий маневр.

- А, ну-кась, ату их! – вновь закричала командным голосом Волосатка так и не покинувшая пока кровать, да свершив своей скалкой полукруг, направила ее конец на одного из злыдней.

И это самое ее ату было воспринято Мусей, как команда к атаке. Потому кошка с легкостью для своей пузатости прыгнула вправо, да подцепив ближайшего к ней злыдня за правую руку, срыву кинула его вверх. Нечисть свершила в воздухе кувырок через голову, теперь замотав руками и ногами, как оказалось достаточно подвижными, и, направила свой полет прицельно в банку, прямо на лежащую на крышке Мокруху. Для только помощница Волосатки точно того падения ожидая, уперлась своими маленькими пятачками в стеклянную поверхность банки и, подобно тяжелоатлету, срыву дернула на себя крышку. Не столько даже ее открывая, сколько всего лишь приотворяя. Впрочем, и того маленького отверстия хватило, чтобы прицельно кинутый злыдня юркнул в саму посуду, напоследок, все-таки, попытавшись схватиться за венчик горловины. Да только нечисть не успела это сделать, так как Мокруха энергично упав сверху собственным телом на крышку, какими-то слезливыми потоками, плюхнувшими с ее носа и кожи, протолкнула его внутрь банки.

Муся тем временем, и, с очевидностью руководимая Батанушкой, полыхая своими желтыми глазами, почасту выгибая вверх спину, какими-то боковыми прыжками двигалась в сторону пока еще ползущих по полу злыдней. И, действуя подобным образом, подцепливая их, то зубами, то лишь правой лапой подкидывала вверх, прицельно направляя нечисть в банку. Куда их синхронно впускала, приотворяя крышку Мокруха. Так, что уже в следующие пары минут в стеклянной посудине оказалось шесть злыдней.

Впрочем, в тот момент, когда шестая нечисть, срыву плюхнувшись сверху на своих собратьев, издала пронзительный ох! в «передней» прямо из потолка в окруживших банку духов полетели корнеплоды. Да не только, картошка, морковь, но и большущая свекла. Она шмякнулась в полушаге от посуды, издав громкое бух и лопнув на множество частей, да не просто развалившись, а, прямо-таки, брызнув во все стороны ядреным бурачным соком, особенно сильно залив ноги Павлику и материю темно-синий свитки Запечника так, что тот горестно взвыл. Но и всего лишь… Так как уже в следующий миг к потоку падающих корнеплодов, кажется, похищенных не только в клети у бабушки, но и где-то еще, прибавилось не менее частое падение с потолка, ровно из самой досчатой ее поверхности, лука, сала, прерывистого течения какой-то крупы: гречи, пшена, перловки, да вовсе пылевидно-развеянной муки с ощутимым запахом гнили и кислятины.

- Ахти, охти, ахаханьки! – попеременно вскрикивали охраняющие банку домашние духи. Впрочем, они не отступали, всего лишь отбивались от падающих сверху на них овощей и корнеплодов, прикрывая ладонями головы от сеющейся сверху крупы, таким образом, к удивлению мальчика, оберегая и саму лежащую на крышке Мокруху. Павлику, однако, от падения морковки, да картошки досталось сильней, так как они не только больно огрели его по макушке головы, но и по плечам, спине.

Да только он также не отходил от духов и как мог, прикрывал то правой, то левой рукой саму банку и яснее-ясного оберегающую ее крышку Мокруху. Впрочем, поток овощей и корнеплодов, как стремительно начался, также мгновенно завершился. И тотчас на приличном таком куске сала (все еще завернутом в белое полотенце), сверху точно его оседлав, прямо на пол, шлепнулись два злыдня, такие же как ранее пойманные тощие, склизкие и серо-черные, с большущими головами. Только больно напоминающие старух не только морщинистой кожей, но и большущими горбами на спине.

Злыдни, не мешкая, вскочили на свои тощие ножки, спрыгнули на пол да подцепив ручонками сало, вскинули его кверху. Потому оно тяжелым куском стремительно взлетело ввысь и тотчас шлепнулось прямо на голову, стоящего возле Запечника, Лизуна. Не просто сбивая его с ног, но и срывая с него вязанную серую шапку с ушками, явив на самой голове духа сваленные и жалкие клочки волос.

- Охти-мнешеньки! – болезненно вскрикнул дух, оказываясь на полу, наполовину придавленный сверху куском сала. И тотчас злыдни находящиеся в банке вроде как ожив, дернулись к проему, который до этого своим телом прикрывал Лизун, неожиданно и сразу все раскрыв рты и вогнав мелкие, ровно шило зубы в поверхность стекла. Да только Пашка увидев, данное двойное падение, стремительно скинул с духа кусок сала, да резво подняв Лизуна на ноги, одновременно, придвинул его вплотную к стенке банки, осознавая, что лишь действуя сообща и с тем, видимо, создав круг, можно было заглушить силу нечисти. Так как и впрямь стоило мальчугану поставить на ноги Лизуна, и слегка поддержать, как находящиеся внутри посуды злыдни безжизненно попадали на ее дно, и замерли.

А тем временем Муся, направляемая Батанушкой, прыгнула в сторону злыдня-старушечки да подцепив ее на зубок вскинула вверх и, одновременно, в направлении банки. И пока та нечисть вереща, ровно резанная, и пуская во все стороны изо рта черные потоки дыма, пахнущего горечью, летела в сторону посуды, кошка погналась за ее собратом. Оно как другая злыдень, точно позабывшая про свой качающийся туда-сюда горб, на худющих ножках, кинулась бежать в сторону кровати мальчика. Впрочем, ей не удалось до нее добежать, так как Муся сделала мощный прыжок вперед и поджала ее к полу передними лапами, да точно цирковая поднялась на задние. Она не просто на них поднялась, а так-таки встала в полный рост, выпрямив их, как ноги, да покачиваясь, несмело развернулась в направление банки, в передних лапах крепко удерживая обмякшую нечисть. Кошка сделала всего лишь маленький шажок, второй в сторону стеклянной тюрьмы для злыдней, и, слегка присев на задних лапах срыву выпрыгнула вверх, качнув теперь своим отвисшим брюхом. И уже в полете, пролетая над самой банкой, выпустила пойманную нечисть, незамедлительно попавшую, вслед старушечки, через приоткрывшуюся пластмассовую крышку в ее глубины.

Кошка приземлилась на четыре лапы почти возле кресла, на котором до всех событий мирно спала, и тот же миг вся изба вздрогнула. Качнулись не только стены, потолок, но и пол, отчего подпирающий банку из подполья Подполянник, тягостно сотрясся, ровно падая. Однако он все же удержался и из хватки банку не выпустил. А уже в следующий момент печь тоже слегка дрожащая внезапно изогнула стенку, что граничила между «передней» и «задней» комнатами, к удивлению всех выставив напоказ широкое устье, прикрытое заслонкой с чуточку покачивающимся вверх-вниз шестком. Еще секунда, не более того, и дрогнувшая заслонка, отскочив от устья, громко тарахтя, шлепнулась на пол. А из самой печи в направлении банки и окруживших ее духов и вовсе широким потоком выплеснулась сажа, один-в-один, как волна. Она клокоча, пенясь черными катушками на кончиках, вскидываясь вверх отдельными валами, пузырясь и пыхая поползла по досчатому полу, оставляя на нем черный след, в том ровно желая поглотить домашних духов, когда Павлик стремительно шагнул ей навстречу, раскинув в стороны руки, мотыляя ногами и тем не только разбивая ее на куски, но и прибивая к полу. Хотя отдельные лохмотки сажи, все-таки, вспорхнули вверх, однако и тут достались только мальчугану, покрыв его грудь, материю футболки, лицо и волосы, сальным, жирным налетом, от которого он не только принялся громко кашлять, но и чихать.

Впрочем, данная тактика Пашки оказалась весьма эффективной. Она остановила приливную волну сажи, чем спасала домашних духов, а также предоставила возможность в боевые действия вступить Муси, и сидящим на ней Батанушке и Тюхе Лохматой. Потому кошка упала на брюхо и поползла в направлении печи, перемещаясь справа налево, точно вычерчивая зигзаг или стараясь схоронится от самого ее устья.

Так как печь еще толком не приняла положенного ей положения, а внутри ее устья, как и внутри, бушевал черный дым. Внезапно из него вылетели, и тут вновь прицельно ударив в оберегающих банку домашних духов, мельчайшие красные комочки сажи. Они вновь выскочили плотным строем, ровно до этого их очень долго внутри печи формировали злыдни. И тем же кучным рядом направились не столько даже вперед, сколько все же вниз, потому торопливо все еще кашляя и утирая рукой лицо, Павлик дернулся наперерез им, в этот раз словив на свою грудь и шорты лишь их малую часть. Остальные же полетели в сторону домашних духов, которые при виде того потока еще сильней сомкнули свой строй, а лежащая на крышке Мокруха и вовсе закрыла глаза.

Да только комочки сажи не упали на духов. Потому как внезапно, до этого проводившая боевые действия Волосатка покинув кровать, превратилась в ярко-голубую искру, а обрела свой образ уже поперед банки, срыву взмахнув скалкой. Ее маленькие ножки притулились к полу лишь в тот момент, когда скалка неожиданно в направлении комочков сажи выпустила голубое крошево. Точь-в-точь, как капли водицы то крошево плотным скопом врезалось в летящую сажу и сразу схлынуло всего только световым синим потоком вниз, в отдельных местах ровно переливаясь серебристо-черными звездами.

А Муся, оседланная Батанушкой и Тюхой Лохматой, уже достигла печи и замерла под шестком, площадкой перед устьем, и пока внутри печи что-то слышимо заскрежетало, выпрыгнула вверх. Уже в следующую секунду влетев внутрь устья да пустив еще более продолжительные, ровно петли черные клоки сажи во все стороны. И тотчас печь резко вздрогнула, стенки ее тягостно качнулись и будто проложили тончайшие паутинки по извести, что покрывала ее. Печь, теперь точно подпрыгнув на месте, выпрямила сами стены, вновь развернув устье, как и положено в сторону окон расположенных на противоположной стене от входа в «заднюю», слегка стряхнув на пол полопавшуюся известь. А из устья послышалось протяжное мяуканье, уханье, шорох, да визгливые вопли.

Широким рукавом из устья, густо укрывая шесток, неожиданно выплеснулось и тут же присело на него, облако сажи, наполнив избу горечью чего-то паленного, когда из печи выпрыгнула сразу на пол почерневшая Муся. Батанушко, как и Тюха Лохматая, сидящие каждый в свою очередь на спине последующего, не менее черные, легонечко качнули своими головами, стряхивая вниз сажу, покрывая ею уже и саму поверхность пола и лежащий в шаге тканный пестрый коврик. И в след них кошка также резко дернувшись справа налево, смахнула с себя черную порошу, явив привычное всем трехцветие, да качнула на спине духов, а во рту крепко удерживаемых и вовсе чернющих пауков злыдней, которые столь плотно переплелись ножками и ручками, что было сложно понять какое их количество поймано.

Теперь уже медленно Муся направилась к банке, мягко ступая по полу сверху устланного сажей, покрытого корнеплодами, луком и даже кусками сальца, проявляя себя истинным победителем. Важно обходя стоящего и уже переставшего кашлять Павлика, да не менее горделиво поглядывая на разместившуюся позади него Волосатку. И тем, пожалуй, демонстрируя не собственное отношение, а всего только отношение восседающего на ней домового.

Мокруха, стоило только кошке приблизиться к стеклянной тюрьме злыдней, с той же резкостью приоткрыла крышку и синхронно выброшенному Мусей комку нечисти, ее и закрыла.

- Ну, чё? Скокмо их тамоди? – торопливо разворачиваясь к банке и поглядывая на духа, спросила Волосатка.

- Дык я почем ведаю, - отозвалась лежащая сверху на крышке Мокруха, и легонечко пожала плечами, распластав еще сильней руки и ноги.

Пашка, услышав вопрос домовушки, вновь утер ладонью нос и рот, а точнее растер на коже полосами жирный налет черной сажи, да, не мешкая, шагнул ближе к банке. Он присел на корточки возле нее, хотя, перво-наперво поднял с пола шапку и протянул ее, потерявшему во время падения, Лизуну. Дух также спешно схватил свою вязаную шапчонку и натянул ее себе на голову, таким образом, скрыв не очень приглядные клубы волос. А мальчик, склонившись, как можно ближе к банке, принялся пересчитывать лежащих внутри нее злыдней, все пока обездвиженных и больше похожих на тряпичные куклы, ровно лишившиеся даже малой своей силы:

- Один, два, три… семь, девять, одиннадцать, - Павлик, заглядывая в малые щелочки, оставленные прижимающимися к стенкам банки духам, пересчитал раза три, но так и не насчитал положенных двенадцати. – А может их одиннадцать и было? – наконец спросил он, обращаясь сразу к Волосатке и Батанушке.

- Никоим побытом, ни-ни, - также сразу и вместе отозвались супруги домовые и качнули головами, - токмо двенадцать.

- Значит одного не хватает, - закончил очередной подсчет, констатируя свершившееся мальчуган и медленно поднялся с присядок, оглядывая саму «переднюю», где не только пол, но и кресла возле печи, и вязаные накидки на них, и трельяж с зеркалами, да столешницей, и кровать, и трехстворчатый шкаф, и даже сундук, а над ним деревянная полочка с фотографиями дедушки, бабушки, их детей и внуков, и диван были покрыты сверху тонким слоем сажи, а местами упавшей рассыпавшейся побелкой, да кусочками лопнувших корнеплодов и их соком. Густой серо-черный чад стоял и внутри комнаты, где перемешались запахи горечи, смрада и гниения. Так, что увидев эту пыль, грязь и ощутимый развал «передней» горестно вздохнул Пашка, опять ощутив вину за произошедшее с домом перед чистюлей бабушкой и духами.

- Иде ж он притих гадюка така, - сердито дыхнула Волосатка вслед за мальчуганом оглядывая комнату и покачивая головой от переживаний.

- Как же мы это все уберем? – переспросил Павел с ужасом осознавая, что такой жирный налет с мебели и ткани будет не так то легко стереть и отстирать.

- Ужоль-ка ты о том не тумкай, ежели не сробеешь, и у сию нощь нечисть из избы уволочишь у гай, да под древом схоронишь, мы туто усе сами подберем, - произнесла Волосатка и теперь прицельно глянула на мальчика. А Павел тягостно и протяжно выдохнул, внезапно осознав, что если баба Вера к вечеру домой не вернется, идти в лес ему придется одному. Он легонько качнул головой не столько отказываясь идти, сколько просто вспомнив, как вот всего только два дня назад дрожал от ужаса атакованный сначала чертом, потом злыднями, Анцыбалом и Белой Бабой. И тотчас, стоило ему только качнуть головой, внутри банки неожиданно вскинулся лежащий сверху злыдень, похожий на паука, и, сверкнув своими зелеными глазами, отворил два ротика, да громко щелкнул зубами, точно собираясь вцепиться ими в стекло.

- Ужоль-ка, коль ты сробеешь, нечисть зараз наберется силы и одолеет нас, да и держивать у избе ее никоим побытом нельзя, - вступил в разговор Батанушко и в его карих радужках глаз (таращившихся из-под мохнатых бровей) блеснула, прокатившись по кругу, серебристая изморозь, точно желающая сменить сам цвет. Она опять же стремительно вошла в тонкую полоску белка, и затерялась в белых волосках или ресничках окружающих глазницы, ровно хозяин дома хотел всплакнуть.

- Абы сила наша токмо у единстве, - отозвался глухим, низким голосом Запечник, прислонившийся к банке и малешенько качнул головой, сместив, таким образом, свою мохнатую шапку-ушанку на бок так, что из-под волос внезапно выглянуло с острым кончиком правое ухо, да так и осталось торчать.

- Духов, животинки и людей, поелику и споймали почитай усю злыдню, - дополнила за всех и вовсе пискляво, как мышка, Тюха Лохматая, выглядывая из-за головы Батанушки.

А в банке между тем вслед верхней нечисти, шевельнулась и следующая за ней, точно и впрямь ощутив страх мальчика она стала набираться сил. Павлик глянул на шевельнувшихся злыдней и сразу вспомнил, как той же ночью, когда он откупорил бочонок и повстречал чертей, духов, он соприкоснулся с удивительной силой бога Чура и собственной смелостью. Когда всего только имя бога и преодоление мальчиком собственного страха и разобщенности с верованиями своего народа вместо сучковатой палки явило в его руках великолепный меч. Имеющий не просто длинный клинок, заточенный с двух сторон, с проступающими по его полотну узорами непонятных знаков в плетении с фигурами людей, зверей, птиц нанесенных золотистым цветом, но и с мощной, золотой рукоятью украшенной, витыми ветвями дерева.

Павел теперь вздохнул ровнее и мягче, да широко улыбнувшись, кивнул, поясняя принятое им решение:

- Лады, я пойду в лес, даже если бабушка не придет. Пойду с именем бога Чура! Чур меня, Чур! – теперь громко выкрикнул он и на груди его внезапно вспыхнул оберег, пробившись собственным сиянием через трикотаж футболки и ровно ослепив все кругом. Яркий и вовсе длинный лучик выплеснулся из центра коловрата и прицельно ударил в потолок, прямо в досчатое его полотно. Он ровно разрезал его напополам или всего только, на самую толику времени, явил черную дыру, из которой внезапно вывалился яростно мотыля четырьмя ножками и ручками, да понесся вниз злыдня, также мгновенно словленный выпрыгнувшей вверх Мусей.

Конец второй части четвертой истории.