Удивительные приключения Пашки и Батанушки

История четвертая. Злыдни. Часть 1-1

- Ахти! Охти-мнешеньки! Ахаханьки! – вскрикнули, пожалуй, что сразу не только духи, мальчик, но и вошедшая в «заднюю» через входную дверь Вера Ивановна.

Полная, высокая она всем своим видом указывала на текущую в ней русскую кровь, а дополняющее ее образ круглое лицо с все еще миловидными чертами и розоватыми щеками говорили, что в молодости бабушка слыла красавицей. Ее не портил даже костлявый с горбинкой нос, закругленный с двойной складкой подбородок, и множество морщинок расчертивших лицо. Все еще густые, темно-русые волосы (всего только чуточкой убеленные седыми волосками) собственной длинной покрывали ее спину, дотягиваясь до талии. Потому Вера Ивановна заплетая их в одну толстую косу, закручивала в ракушку, поверх покрывая тонким ситцевым платком, таким же цветастым, как и одетый на ней халат с коротким рукавом.

Бабушка тяжело ступила в комнату уже босыми ногами, оставив галоши в сенцах (так как любила по дому ходить босой), и тотчас уголки ее большого рта опустились вниз, а по лбу, кажется, еще сильней пролегли морщинки, которые она ровно приподняла на своих тонких, темно-русых бровях, всем видом изобразив недовольство.

- Бабушка, это не я, - торопливо протянул Пашка, да, наклонившись, схватив за дужку, поднял с пола ведро. И виновато оглядел комнату, где теперь не наблюдалось духов, а на полу лежала квашня с прокисшем, серым тестом, и было полно воды.

- А ктой? – на удивление ровно спросила Вера Ивановна и чуть качнула в правой руке бидон, где слышимо плюхнуло молоко.

- Ты не поверишь, не поверишь, - волнуясь, отозвался мальчик и переступил с ноги на ногу, шлепнув под ними водой. – Потому как я бы не поверил, глядя на это, - дополнил он, качнув головой в сторону квашни. – Но это не я… Это злыдни, я их понимаешь с болота в кроссовках приволочил, - на настоящем русском языке, как утверждал Батанушко, досказал Пашка.

Баба Вера, наконец, закрыла входную дверь, и, ступив с места, двинулась в сторону стола, аккуратно обходя лежащую дежу, и все еще фыркающе выдувающее пузыри тесто, не прекращая покачивать головой. А пристроив бидон с молоком на столешницу, едва окинула взглядом и «переднюю», заметив беспорядок и в ней, да вновь взглянув на Павлика, точно изучающе или все же недоверчиво, протянула:

- Охти-мнешеньки…Обаче беспорядье како…, - ровно в том, упрекая внука.

- Бабушка, вот клянусь тебе! Вот не вру, не я это! Это злыдни! – возбужденно вскрикнул Павел, проследив за взглядом Веры Ивановны и увидев в уголках ее зелено-карих глаз выпуклые и блеснувшие своими прозрачными боками слезинки.

А бидон с молоком внезапно вроде как подпрыгнул на столешнице, да и сами ножки стола слышимо перестукнули по полу, ровно намереваясь выбить чечетку, или пойти в пляс.

- Молоко, - беспокойно дыхнула баба Вера и поспешно протянув руку к бидону сняла с него крышку. И, немедля, комнату наполнил кисло-смердящий запах, точно внутри бидона, что-то сдохло и разложилось. – Ахти-охти, - дополнила бабушка, отклоняясь от бидона и взволнованно зыркая на внука, - скисло… Млеко, скисло… Значица и прямь у избе злыдни… И як же то дурно, абы духи не будят у единой избе жить с нечистью, да неровен час ее покинут. Тады изба в миг негодной станет.

- И, что делать теперь? – беспокойно спросил мальчуган, да прерывисто выдохнул, так страшась за духов и в целом за то, что натворил.

Бабушка, впрочем, не ответила, она внезапно, ровно припомнив про болезнь внука, сместила взгляд на его босые и теперь уже мокрые ноги, да качнув не только головой, но и всей своей массивной фигурой, привыкшей работать с молодости, да с утра до вечера, суматошно сказала:

- А, ну-кась, Панька ступай-ка у кровать. Абы тобе тока-тока полегшало.

- А убраться? – переспросил мальчик, качнув в руке туда-сюда ведро.

- Подь, внучек, у кровать, я тутова сама, - протянула, чуть вздохнув, Вера Ивановна, - да ноги оботри, усе они напрочь мокрые.

Павлик хотел было не согласиться с указаниями бабы Веры, не столько даже в силу упрямства (которое в нем подозревали мама и папа) сколько в желании помочь. Но потом он вспомнил, что беспорядок теперь царил в обеих комнатах избы, и моментально пристроив внутрь тумбы умывальника ведро, да переступив через небольшую лужицу воды, образовавшуюся на полу возле тканевого коврика, направился в «переднюю».

И пока бабушка охая, хлопотала в «задней» слышимо вытирая пол, собирая тесто и очищая квашню, торопливо утер ноги висящим на спинке кровати полотенцем, разыскал в лежащей на полу полосе вещей носки, да натянул их на ноги. А после принялся собирать вещи и выкладывать их себе на кровать, не только те которые раньше лежали на полках, но и висели на вешалках в шкафу.

- Пособляешь? – тихонько спросил Батанушко, проявляясь сверху на вещах на кровати, стоило только из избы выйти на двор бабушке.

- Ага, - откликнулся мальчик, оглядывая наваленный ворох одежды на кровати, и переминающегося с ноги на ноги на той куче хозяина дома.

- Толды загадка, - радостно отозвался домовой, да вскинув указательный палец правой руки к ноздре, резко хмыкнул. В этот раз, однако, не пустив из нее сопель. – Во гаю родилси, а у избе хозяйничаеть? – дополнил свой спрос домовой.

- Кубыть тобе деть? – и вовсе раздраженно проронила также мгновенно возникшая справа от супруга Волосатка, да резко вскинула вверх обе ручонки, точно собираясь теперь кулаками огреть его по спине. – Куды выкинуть со твоими поучениями-учениями, - досказала она, и Батанушко враз обратившись в голубую искорку пропал с глаз долой, слегка тем сиянием блеснув и ослепив мальчика.

Домовушка между тем опустила руки, и придирчиво оглядев наваленные на кровати вещи, с той же суровостью в голосе, обращаясь к мальчику, сказала:

- А ты? Ты пошто тутоди наклал? Нешто не могешь ровненько улаживать?

- Так это, - нерешительно протянул Павлик поглядывая то на горку вещей, то на стоящую на ней Волосатку, - главное, что не на полу.

- Не на полу, - и вовсе сердито дополнила домовиха и загнала наверх свои брови, сотворив на лбу такое множество морщин, что казалось и сами уголки глаз вытянулись куда-то высоко. – Коль ни чё не могешь, бери-ка и ложь у шкап, - проронила она и тотчас взмахнула обеими руками вверх, как благо где-то позабыв скалку.

Еще миг и сама Волосатка слегка приподнялась над наваленной горкой вещей, ровно взлетев, да, таким образом, неподвижно зависла. А под ее чуть покачивающимися туда-сюда ножками, такими же босыми и поросшими густыми темно-русыми волосками, внезапно сами собой стали шевелясь, наползая друг на друга складываться в стопочки, квадратики, прямоугольники, рулончики вещи, заползая на футболки, майки, кофты, штаны, носки, полотенца.

А до этого неподвижно висевшая на талии домовушки, на златистом шнурке, серая, лохматая варежка внезапно вроде как сотряслась, да мигом спустя бесследно пропала. Впрочем, уже в следующую секунду ярко мигнув в одном из отделений шкафа, на второй сверху полочке, появилась Тюха Лохматая. Ростом и впрямь не больше варяжки, поросшая всклокоченной, серенькой шёрсткой. Маленькими, точно с пальчик были ручки и ножки того духа, выходившие с плоского, и вместе с тем широкого туловища, к которому в свою очередь крепилась, без какой-либо шеи, шарообразная голова. Не имелось на Тюхе Лохматой какой-либо одежды, обуви, а голова словно поместилась на кромке манжеты. Круглым созерцалось и личико духа, где из-под лохматой шёрстки проступали два ярко-голубых глазика, свернутый набок толстый, чёрный, древовидный уголёк-носик и выпирающие вперед розовые губки, кажется, подведенные тем же угольком по краю. Тюха Лохматая взмахнула своими крошечными ручками, и, уже собранная Волосаткой стопочка полотенцев и наволочек резко воспорила вверх и направилась прямо к шкафу. Она медленно влетела на вторую полочку, и, словно слегка придвинула к стенке самого такого маленького духа, как в своем время объяснил Батанушко мальчику являющегося «означением власти».

- На трентью полочку, - протянула недовольно Волосатка так, ровно мальчик ее раздражал всего только собственным видом, и, качнула в сторону сложившихся друг на друга в небольшую стопочку кухонных полотенец. Павлик торопливо подхватил полотенца и направился к шкафу к третьей полочке, как и указала домовушка, из глубин которой внезапно выступил Батанушко, и, приняв стопочку в руки, боязливо глянул на супружницу, да чуть слышно протянул:

- Веник.

- Что? – также шепотом переспросил Пашка, слегка пожимая плечами, и не понимая, о чем идет речь.

- Отгадка, веник, - и вовсе чуть слышно прошуршал домовой да незамедлительно ступил назад, увлекая в глубины полки стопку полотенец.

- Цыца тамка, - мгновенно суровым криком отозвалась домовиха, взмахивая вверх-вниз руками и уже сложившиеся стопочки вещей, поднявшись, над кроватью направили свой полет прямо к шкафу, так что Павел едва успел отскочить, предоставляя им этот свободный полет и приземление. А вслед за первыми стопочками поднявшись, полетели и другие, третьи, четвертые. Да все таким ровным рядком, словно поднимались, переправлялись они на каком-то конвейере, а уж внутри шкафа ими руководили Батанушко да Тюха Лохматая. Они дюже мгновенно перемещались с первой на вторую, третью да четвертую полки, порой даже появляясь на одной сразу, слегка подталкивая, шикая друг на друга и также моментально исчезая. Всего только оставляя о себе памятью в относительной серости шкафа голубое сияние мельчайших искорок.

Не прошло, пожалуй, и пяти минут, когда все вещи бабушки были разложены должным образом на полочках в шкафу, а те которые висели на вешалках, колыхая своими формами, долетев, зацепились за штанги, сразу же застыв на них. Волосатка теперь медленно опустилась на кровать Павлика, пред тем свернув на ней одеяло в рулон, ступив своими маленькими волосатыми стопами прямо на белоснежную простынь и легонечко хлопнула в ладоши так, что в следующий секунду не только закрылись все три двери шкафа, но и подле нее оказались Батанушко и Тюха Лохматая. А в соседней комнате с тем перемещением неожиданно, что-то опять звякнуло, и сами стены сруба наблюдаемо для мальчугана вздрогнули, ровно где-то вблизи взорвали гранату. И вслед того по потолку справа налево кто-то шумно (хотя и незримо) пробежал, опять испортив запах в «передней». И если в ней до этого пахло, лишь нафталином, сейчас завоняло чем-то горьковато-паленым.

- Вы же из дома не уйдете? – спросил, обращаясь к трем духам, Павел, все еще стоящий подле шкафа и поглядывающий на потолок, который, кажется, тоже слегка покачивался вверх-вниз, или всего только, таким образом, изгибал сами доски на нем.

- Ты ж слыхал баушку? – вопросом на вопрос отозвалась Волосатка, и теперь уперев ручонки в бока, слегка качнула головой. - Духи не будят у единой избе жить с нечистью, - дополнила она, и ее тоненький голосок внезапно зазвучал так плаксиво, точно сама мысль уйти из сруба, да от Веры Ивановны ее пугала. – И пошто ты их у избу приволочил, пошто ентов бочонок отчинял. Не тобою он был сомкнут, не тобой отверзнут, - завершила свои излияния домовиха и теперь наблюдаемо всплакнув, пустила из глаз потоки слез, да такие обильные, которые явно должны были полностью намочить простыню мальчика стоило им только туда схлынуть. Но слезы хоть и покинули зелено-карие (подобные бабушкиным) глаза домовушки затерялись, пожалуй, что в шерстинках покрывающих ее щеки, основательно вымочив лишь их.

- Не плачь, пожалуйста, Волосаточка, - виновато протянул Пашка, увидев как развернувшаяся к домовихе такая крохотная Тюха Лохматая явно успокаивая, обняла, прижавшись личиком (или все-таки телом) к ее пестрой юбке. – Они просто из бочонка просились, плакали, и я их пожалел… Но если ты или Батанушко… Если вы мне скажите, как их изловить и унести из избы, как это сделать… Я даю слово, непременно, это выполню.

Да только духи не успели откликнуться, как вновь по потолку, кто-то шумно пробежал вправо-влево, потом назад и явно теперь с обратной стороны. Мальчик резко вскинул голову вверх и увидел, как через тонкую щель между досками потолка внезапно пролезла, набрякнув голова злыдня. Сначала одного, потом второго, третьего. Еще малость и теперь уже нечисть вытянула из щели свои ручонки, по четыре у каждой, да упершись ими в поверхность досок потолка, резко вырвала свои паучьи тела из щелей и повисла на потолке вниз головами. Точнее они висели относительно пола, а по виду вроде как стояли. Один из злыдней неожиданно слегка качнул своей головой и враз тремя жесткими волосками на ней, а потом резко плюнул в направление мальчика, черной густой слюной. Этот сгусток слюны приземлился прицельно на лицо Пашки, укрыв собой ему не только губы, нос, но и глаза, оказавшись таким значительным для малости которой смотрелась нечисть.

Мальчуган толком не успел даже вскрикнуть или вздохнуть, как ему на голову приземлились сразу три злыдня, да распластавшись, раскидав в разные стороны ручки и ножки, прямо-таки, опутали сверху волосы. Мигом погодя принявшись удлинять отдельные конечности, спускать их вниз с очевидностью намереваясь заползти ими еще и в уши Павла. А из пола, из таких же тонких щелей, также разом выскочили еще два маленьких существа, совсем не похожих на привычных злыдней, больше походящих на детишек (в длину не меньше человеческой ладошки) тощих, обтянутых серо-черной склизкой кожей, с тощими ручонками и ножками, да большущими головами, на лицах которых просматривались только костлявые носы, да зеленые глазки. И рядом с теми двумя явился такой же точно, только еще и горбатый, покрытый морщинками, точь-в-точь, как старуха. Да еще и четвертый и вовсе с лысым длинным хвостом, да копытцами вместо стоп на ногах, которыми они затарабанил по полу, ровно собираясь бить чечетку.

Вновь явившиеся злыдни, столь не похожие на своих собратьев сразу кинулись на мальчика и вцепились ему в ноги, точнее в носки, определенно, намереваясь свалить или залезть на него сверху. Да только стоило нечисти вот так вот объявится, как Волосатка враз взмахнула правой рученькой и словно выхватила из воздуха скалку. Немедля она прыгнула вперед и вниз, уже сам полет, завершая ударом по одному из злыдней, сверху вниз, прямо-таки, заколачивая его в поверхность пола, оставив там только серо-черное мокрое пятно шевельнувшее зелеными крапинками глаз. Домовушка также срыву взметнула скалкой и теперь нанесла удар по висящему на ноге мальчугана другому злыдню, его уже сбивая и направляя сам полет в сторону печи тем ударом вбивая заподлицо с известью.

Павлик между тем резко затряс головой и принялся сдирать с головы нечисть одной рукой, да отирать лицо от плевка ладонью второй, когда спрыгнув с кровати, Батанушко приземлился ему на правое плечо и яростно вцепился в ногу существа. Домовой так резко дернул вверх и в сторону того злыдня так, что тот сразу подлетел в указанном направлении и в том же плетении рук и ног, утянул за собой собратьев, на чуточку зависнув над головой Павла. Хозяин дома, приметив данное движение, рывком дернул нечисть в бок и также резко вниз. Потому плетение злыдней, каким-то тягучим плевок ринулось вниз, а Волосатка и впрямь, как заправский игрок в лапту, подпрыгнула вверх и смаху ударила скалкой по комку нечисти. В единый миг, направив его движение в сторону печи, точнее в печной угол, отделяемый от «передней» закрытой дощатой перегородкой, так что казалось в перегородку, кто-то постучал три раза. Впрочем, злыдни тут словно прошли сквозь дерево головой, руками и тельцами, оставив с этой стороны, лишь шевелящиеся ножки.

А Павлик, тем временем содрав с лица плевок, энергично дернул левой ногой, да громко закричал:

- Чур меня, Чур! - и теми словами или рывком ноги стряхнул с себя оставшихся двух злыдней, которые при виде приземлившейся на пол Волосатки дернувшей в их сторону скалку, враз сорвавшись с места, ковыляя, да прихрамывая на ножки, побежали в сторону дверного проема, очень шустро пропав, где-то в «задней» или точно растворившись. Потому, когда мальчик, глубоко вздохнув, уже осмысленно оглядел «переднюю» в ней кроме него, Батанушки, на его плече, Волосатки, возле левой ноги, и Тюхи Лохматой, беспокойно покачивающейся на ножках сверху на кровати, никого больше и не наблюдалось. От имени бога исчезли, ровно их и не было, даже те злыдни которые топорщили глазки из пола, из стенки печки. Просочились через дощатую перегородку и те три первых, напавших на Пашку, оставив о себе памятью лишь черные пятна на белой крашенной поверхности.

Впрочем, легкое шебуршание, визг, топот и слышимый писк в печном углу все пока оставался, а потом и сама печь легонько так качнулась и будто заскрипела, похоже, намереваясь развалиться. Еще секунда не более того и в «передней» возле Павла негромко хрустнуло и внезапно возник, точно из яркой голубой искры, вспыхнувшей и пролившейся вниз дымчатым потоком, низенький и горбатый дух очень схожий со старичком, величаемым Запечником. По росту он, пожалуй, выглядел пониже, чем Батанушко, и больно клонил голову, на которой сверху сидела лохматая зимняя шапка-ушанка, чьи уши связывались на макушке тесьмой. Лицо духа смотрелось таким черным, словно он только что нырнул им в сажу. Потому сложно стало разобрать черты его лица, лишь наблюдались костистый с длинным кончиком нос, два ярких желтых глазика, черные усы и короткая борода, свалявшаяся на кончиках. Такими же чумными, грязными смотрелись и руки духа, и стопы ног, вроде разлинованные сажей, а одет он был в длинную, расширявшуюся книзу и неприталенную свитку.

Запечник, вскинув вверх руку, рывком снял с головы свою меховую шапку, явив под ней не менее черные свалявшиеся волосы, густо переплетенные серыми клубистыми комками паутины. Он враз подогнул ножки в коленях, да повалился на землю, уперев в нее не только обе ладошки, но и шапку, находящуюся в одной из них. Дух все также резво замотал туда-сюда головой, волосами, и всем телом, став похожим на собаку только, что покинувшую воду. Черные дымчатые пары, ровно пыль, полетели во все стороны от Запечника, покрыв тонким черным слоем пол под ним. Он теперь еще и закряхтел, да открыв рот, пустил из него густой, черный дымок, тем самым сняв с себя и последнюю сажу. Дружочек домового медленно поднялся с карачек, испрямив спину, и козырнул свиткой сменившей цвет с серой на темно-синюю.

Он также смахнул с лица и рук черную порошу, явив покрывающую их серо-коричневую кудреватую шерстку, и вовсе, прямо-таки, светло-русые волосы, бороду и усы, все также свалявшиеся на концах. Запечник шумно выдохнул черный дымок из ноздрей, точно очищая их изнутри, наполнив пространство горечью дыма, да глухим, низким голосом, проронил:

- Усё! Напрочь мене злыдни изжили… Никый моготы в подпечье держаться, нетути сил.

- Смолкни, - сердито дыхнула Волосатка, и слегка качнув все еще поднятой скалкой, словно смахнула с пола сеянную Запечником сажу, потому она вся вроде как вошла в его свитку. – Они мальчоню чуть було не одолели. Благостью мы тутова с Батанушкой были, - дополнила она и горестно вздохнула.

Слышимо скрипнула входная дверь, впуская в «заднюю» из сеней бабушку, которая точно в унисон с домовушкой вздохнула и тотчас добавила:

- Слышь-ка Панька... Прав ты злыдни тяперича и по двору шастают. Яиц-то почитай нет как нет, да и те ровно горох. И Петенька наш на ноженьку захромал.

И тотчас все четыре духа щелкнув, обратились в голубые искры, да растаяли в воздухе. А мальчик, немедля сорвавшись с места, выскочил через дверной проем из «передней» в соседнюю комнату, и, замерев посредине ее, глянул на бабушку. Вера Ивановна все еще стояла возле входной двери с мисой в руках, внутри которой лежали четыре неровных мелких и больше напоминающих камушки яйца. Пашка лишь зыркнул на бабу Веру, яйца, да срывающимся голосом затараторил:

- Бабушка, злыдни на меня напали, и чуть было не одолели. В лицо плюнули, голову оплели. Меня от них спасли Волосатка и Батанушко. Скажи! Скажи, ты знаешь, как их из дома унести, как поймать.

- Охма, - теперь с ощутимым беспокойством в голосе и торопливо сойдя с места, шагнула Вера Ивановна к внуку, приобняв его правой рукой и прижав к себе. – Панечка, ужотко о том я не помыслила, чё ты без оберегу, прости мене, старую, - мягко и полюбовно добавила она и поцеловала мальчика в макушку головы.

Вера Ивановна слегка отстранилась от внука, и в глазах ее промелькнуло волнение. Не было там не доверия, или несогласия. Плыл только страх за жизнь Пашки. За жизнь, да верно за душу, так как баба Вера знала много, видела много, а потому и верила в чудеса чудесные, которые наполняли жизнь ее предков, и ее саму.

Бабушка, все также прижимая одной рукой к себе внука, шагнула вперед, и поставила на стол мису с яйцами. А потом, так и не отпуская его от себя ни на шаг, направилась вместе с мальчиком в «переднюю» прямо к своему сундуку, несколько понизив голос, и поясняя:

- Злыдни, енто злобная нечисть, коли явится у избе, завсегда, водворится за пещью, приволочит на собе она вску беду да разруху, хворь да голод. Вредять они не токмо домашней утвари, но и растениям, животинке, а ежели накопят силенок, так-таки, примаются и за людей. Могти ажно вселяться в человече, и тады зачнут правять им, меняя сами егойные вершения. Косматые, злые, горластые енти гадюки повсечастно голодны, поелику перевёртывают усе в избе туды-сюды, украдывают яйца, мучают скотинку. От той нечисти киснет молоко, подгорает каша, и николеже не подымится у квашне тесто.

Вера Ивановна вместе с внуком, дойдя до небольшого деревянного сундука, остановилась и лишь тогда выпустила Павла из объятий. Да тотчас приподняла крышку сундука, которую покрывали сверху крашенные металлические полосы, выпустив из него не только настоянный запах нафталина, но и словно яркое солнечное сияние. Желтые насыщенные солнцем и теплом лучи выбились из открытого сундука и ровно переплелись с теми, что пробрались в «переднюю» через окна. И было это сияние такое насыщенное, что пред его светом сами собой сомкнулись глаза мальчика. Лишь Вера Ивановна, ровно привыкшая к нему, глаза не закрыла, а протянув руку, взяла за витую веревочку лежащий в серединке на белом покрывале, укрывающем остальные вещи в сундуке, небольшой деревянный, круглый предмет, чьи кончики нисходящих восьми лучиков были загнуты по движению часовой стрелки.

- Сие, солнечный оберег, - протянула бабушка, разворачиваясь в сторону внука и выставляя перед его лицом качнувшийся предмет так, что стало ясно, это всего лишь солнечные лучи пляшут по его восьми спицам, а сам он все же деревянный. – Осмь у него лучиков оные вращаются як и у солнца красного, понеже и кличут егось коловратом. Допрежь сих времен вышивали коловрат на одеже, полотенцах да подзорах, вырезали на ставеньках, наличниках, причелинах да прялках, ноне же почитай усе и позабыли про ентов дивный дар солнышка. Обаче супротив злыдней, он ей-ей усе поколь употребляет силу. Абы злыдни, то вельми близки инаковой нечисти недоле, кривде, горе-злочастью, лиху, бяде. Явились они у мир из змяюки, гадюки коя жила-поживала у мари и раз напавши на черта, обвила егойну выю и ну-ка кусать. А черт он чаво? – то ли спросила, то ли всего только нагоняя интереса, протянула бабушка и Пашка, не сводящий глаз с едва покачивающегося оберега, кивнул. – Он ну-кася орать, опосля ж ухватил ее за хвост и в кипящу смолу. Толды смрад подался выспрь, из смолы зараз выскочила ужоль не гадюка, а злыдня, заместо души у нее черт с горшком, унутрях коего всяки мерзости. Но коль ты оберег на выю оденешь николиже тобе злыдня не тронет, - дополнила Вера Ивановна, не столько даже одевая коловрат на мальчика, сколько всего лишь предлагая.

Павлик, впрочем, не стал медлить, а торопливо приняв у бабы Веры веревочку с оберегом и просунув через первое голову, водрузил сам коловрат себе на грудь, ласково огладив его ровную и теплую поверхность.

- Спасибо бабушка, - теперь уже и словом поблагодарил за заботу ее Пашка, все еще не сводя глаз с оберега, который на белой материи футболки и впрямь ровно поигрывал спицами или только солнечными бликами. – А как же нам теперь злыдней из дома выгнать?

Вера Ивановна тягостно качнулась вправо-влево всей своей полноватой фигурой и прерывисто выдохнула, пожалуй, так переживая за собственный дом. Она слегка даже приподняла вверх свои тонкие, темно-русые брови, покрыв и без того морщинистый лоб еще большими их количеством, точно сердилась на, что, а после все также негромко дополнила:

- Врагом злыдней завсегда был Батанушко. Дык он нонче не в моготе, усю власть Волосаточке уступил, опосля почина Сашеньки. А она чё… Як и инаковая бабенка токмо в полсилы властвует, - горестно сказала баба Вера и в уголках ее зелено-карих глаз блеснули слезинки, вызванные воспоминанием о дедушке Пашки. – Домовой коль у моготе николиже нечисть у избу не пропустит. Во-во он бы с Мусей, кошкой–то зараз их усех извел. Абы кошки як оберег избы завсегда выступали. А ноньмо дык вотде не получитси, понеже мы с тобой Панька повинны их словить и унесть.

Мальчуган, услыхав бабушку, торопливо закивав и теперь оторвав взгляд от оберега перевел его на нее. Он и до этого момента ее внимательно слушал, а теперь чувствуя за собой вину и вовсе замер, затаив даже дыхание, а баба Вера слегка склонилась к мальчику и вовсе тихонько, чтобы ее никто не услышал посторонний, протянула:

- Одолеть нечисть льзя хитрыцой, споймав у бочку да увезя у луговину, али у мешок, но тады у гаю закопать околь одинёхонького древа. А то ащё у короб железный заманить да на опушку гаю унесть. А заманить туды льзя табаком кой они як нечисть дюже привечают. Поелику завтре с утреца я отправлюся пеши во соседню деревеньку за табаком, а нонича ты да я по усей избе начертаем мелом коловраты, да соль посыплем, абы ее злыдни вельми баиваться.

- Не думал, что ты мне поверишь, - также негромко отозвался мальчик, и, раскинув руки в сторону, шагнув к бабушке, крепко к ней прижался, благодаря за доверие и помощь.

- Пошто ж? – удивленно переспросила Вера Ивановна и ласково огладила его по волосам широкой да мягкой ладонью. – Нашто тобе пустобаять… Да и ежели толковать я же по малолетству тож духов углядала, во родительской избе. Опосля не сумевши их уберечь, решила, так-таки, уберечь духов оные жили-поживали у избе твово прадеда… Абы коль ты не ведаешь, дык толковали старшие, чё внегда Род, сотворивший бытие и усё, чаво мы зрим, касаимси, почитаем, наполнил саму природу, и суть каждного ейного существа. Понеже у всякой избы есть отголосок Рода, сие дедушко домовой, Батанушко, Волосатка да ихние пособники. Иде жавут дзяды, домовые, добры духи предков, суть самого Рода, тамка завсегда вольготно дышут люди.

Конец первой части четвертой истории