Универсальный донор

7

— Как прошел день, любимый?

— Прекрасно. Сдали проект, босс выписал всем премию в два раза больше, чем обещал, поэтому завтра мы идем в тот новый ресторанчик, который все так тебе расхвалили.

— Ник, ты просто прелесть! Умница моя!

Улыбка, беззаботная и широкая, как всегда, застыла на лице Ника. Он, чмокнув Джену, свою жену, с которой они жили уже третий год, прошел в спальню, не включая свет, и сел на кровать. Джена щебетала о том, как сходила с подругами в парк сегодня, но все слова текли мимо его ушей. Ник сидел в темноте, уставившись в одну точку.

Умница моя. Ты — умница, Ник. Умница…

В его голове эти слова звучали совершенно иначе, их произносил мужской голос, казавшийся смутно знакомым.

— Ник, все в порядке? — заглянула в комнату Джена.

— Да, все хорошо. Голова… болит. Сейчас приду, грей ужин!

С Дженой — первой красавицей в колледже, они начали встречаться еще со школьных лет. Гадкий утенок в очках-окулярах и скобами на зубах в младших классах, веселая кудрявая девчонка выросла в настоящего лебедя с длиннющими ногами и осиной талией. Вместе с Дженой Ник, воспитанный одной бабушкой, — родители погибли в автокатастрофе — поступил на факультет маркетинга и вскоре стал самым способным студентом на курсе. Пожениться они, правда, смогли только три года назад, потому что Джена уезжала на стажировку и пропадала на работе круглыми сутками.

Все было прекрасно: работа, жена, уикенды в компании друзей. Однако Нику все время чего-то не хватало, будто он забыл о чем-то важном. Он часто выходил на балкон ночью, смотрел на искусственные звезды и курил, силясь вспомнить. Но не мог. А вот сейчас, когда Джена произнесла это, он вспомнил голос, и ему стало страшно. Ведь ни на один из знакомых голосов тот похож не был.

— Да что с тобой, Никки? — Джена, щелкнув включателем, застыла в дверном проеме, разглядывая его побледневшее лицо.

— Я не знаю, — Ник поднял голову и потер лоб, жмурясь. — Голова раскалывается.

— Я брошу шипучку, хорошо?

Он выпил вскоре растворившееся в воде лекарство и уснул, не ужиная. Последующие пару дней свербящий голос в голове его не донимал, однако день на четвертый или пятый ему вдруг стали сниться сны: мутные, болезненные, людей в них не было, только темные силуэты, но неизменно присутствовал голос. Мягкий баритон, переходящий в соблазнительное мурлыканье, когда Ник пальцами почти ощущал тепло кожи и сладость на губах — шоколад. Чуть позже сновидения стали более откровенными, на грани фола, а затем перетекли в голые и горячие фантазии в бреду, вызывая неконтролируемую эрекцию. Джена удивлялась, когда посреди ночи Ник переворачивал ее на живот и стаскивал трусики до колен, входя рывком, причиняя боль и дискомфорт без смазки.

— Я не понимаю, почему ты предпочитаешь анал, — говорила она обычно обиженно на утро. — Ты меня когда-нибудь порвешь так!

— Прости, не знаю, что на меня находит, — отвечал Ник, действительно не осознавая, что с ним происходит в эти моменты.

— Сходи к доктору. Возможно, это результат стресса на работе?

Прислушавшись к ней, Ник записался на прием к семейному врачу Фронсу, который сразу отметил его болезненную бледность, высокий уровень тревожности и признаки обсессивно-компульсивного расстройства. Ник ведь мог часами теперь смотреть в одну точку, думать одну и ту же мысль по кругу и совершать так называемые «ритуалы»: перед сном он по нескольку раз проверял, закрыта ли входная дверь, не капает ли кран на кухне, не пришло ли письмо на почту. Ему выписали легкие антидепрессанты, но понимая, что от них становится только хуже, Ник выбросил таблетки спустя неделю после начала приема.

Он начал пить — втайне, понемногу, пока Джена была на работе, и лишь алкоголь помогал ему заснуть. Он бродил по комнате, от стены к стене, глотал коньяк и ходил по краю своего сознания, боясь сорваться в черную пропасть, где не было таких свежих ярких звезд, которые пахли сероводородом. Их и здесь не было, искусственные звезды-прожекторы не пахнут. Но откуда он мог знать о настоящих? Ему ведь с детства говорили, что земля на поверхности сожжена ядерными войнами, радиацией и инфекциями, он не мог быть там, не мог видеть их.

Ник ходил по комнате. Глотал коньяк.

Глаза у парня были изумительного цвета — как осеннее небо, холодные, вдумчивые, серьезные, глубокие. Ник, прижимая его к себе, гладил светлые волосы и вдыхал теплый запах кожи. Близкий, интимный запах, который чувствуется только при непосредственном контакте и прикосновениях.

— Ты — умница, Ник.

Умница. Умница…

Глотнув воздуха, Ник сел на кровати, глянул на спящую Джену и обхватил голову руками. Ему казалось, что проводят трепанацию без наркоза — настолько больно ему было, больно до тошноты. Не выдержав, он дошел до туалета и грохнулся перед унитазом на колени, в который его все же вырвало.

— Ты сегодня дома? — спросила Джена, обувая новые лаковые туфли.

— Да, взял отгул, кажется, простудился, — ответил Ник. — Возможно, вызову Фронса на дом.

Однако, стоило Джене уйти, Ник сразу, не завтракая, плеснул в бокал виски. Посмотрел на приготовленную накануне пачку таблеток, — сильных, сердечных, — сел на табурет и принялся методично выдавливать их из пластинки. Набралось около тридцати, к ним же прибавились пилюли Джены и еще полсотни найденных в аптечке. Однако желудок Ника оказался сильнее его психики, поэтому вырвало его еще до того, как они начали растворяться.

Ник не мог объяснить, почему он решил свести счеты с жизнью. Мысль о том, что он должен умереть, засела в его голове установкой к действию, и он готов был на все, чтобы это произошло, поэтому неудача его не остановила. Пошарив в ящике письменного стола, он нашел канцелярский нож, вставил новое лезвие, вернулся в ванную и зажал в зубах полотенце. Закатал рукава, сжал кулак, примеряясь к вздувшимся венам и полоснул. Будучи переученным левшой он начал с правой, резанул раз, другой, рыча и сжимая зубы, а на третий лезвие царапнуло металл. Опускаясь на пол, Ник отбросил нож, надавил пальцем на порез, проталкиваясь внутрь и выдирая узкую пластинку размером со скрепку, которая потащила за собой тончайшие проводки-нити.

Сердце Ника грозило лопнуть от нахлынувшего ужаса, но мозг быстро принял управление телом, заставляя его на автопилоте останавливать кровотечение жгутом, перевязывать руку до локтя и рассматривать потом промытый в спирте чип. Ник знал, что ежегодно пропадали сотни людей, которых использовали в экспериментах, но никак не ожидал оказаться в их рядах. Кому мог понадобиться обычный разжалованный полицейский…

Стоп. Полицейский? С чего он взял, что служил в полиции, если всю жизнь был менеджером среднего звена? Откуда только что взялись воспоминания, как ему набивали порядковый номер подразделения на шее?

Он зашел в залитую кровью ванную, повернулся боком и посмотрел на темное пятно от сведенной татуировки на шее, которое всегда считал химическим ожогом. Бросился в комнату, поднял фоторамку со свадебным снимком. Он отчетливо видел, как целовал Джену на свадьбе, но вместе с тем видел, как вел приговоренного к казни заключенного, каннибала и серийного убийцу, в зал, где за стеклом плакали трое его взрослых дочерей. Именно эту казнь он помнил хорошо, потому что под шлем по ошибке забыли подложить смоченную в растворе прокладку и тот припаялся к коже несчастного. Облеванный зал за стеклом заставили мыть Ника с напарником, и он потом долго не мог смыть с себя запах горелого мяса. Голова раскалывалась. Ник лег, уставившись в потолок и пытаясь оставаться в сознании, пока воспоминания накладывались друг на друга.

Пока не вспомнил все. С самого начала.

Сведенный номер на шее не был порядковым номером подразделения, ибо это воспоминание тоже оказалось привитым. Его он получил в школе-интернате для продуктов генетических экспериментов, где Ник был одним из первой партии «пробирочных» детей, полученных в ходе оплодотворения обычных, человеческих женщин, семенем других видов. То есть в полном смысле человеком Ник не был, оставшись навсегда неизвестным детенышем неизвестного родителя. Когда волна успеха начала затухать под воздействием акций правозащитников, эксперимент свернули, а детей распределили по обычным детским домам. Вскоре после этого его усыновила мама — не биологическая, но самая настоящая, которая воспитала его на редкость достойно, хотя и вынуждена была до конца своей недолгой жизни поддерживать легенду с изнасилованием. Память Ника была скорректирована в момент усыновления — в пять лет, и после поступления в полицейскую академию благодаря тому самому чипу, который он только что выдернул из себя.

В лабораторию его поместили спустя столько лет потому, что он подходил для чего-то… Для чего?

Ник, благодаря отцовским генам, обладал повышенной способностью к регенерации и устойчивостью ко многим человеческим вирусам. Но таких, как он, было больше полусотни. Значит, дело было не в нем.

Когда его сразу, волной, накрыли воспоминания об Эсми, он свернулся и застонал в сомкнутые ладони.

В тот день, когда он испытал потрясение от того, что узнал о своем совершенно неожиданном отцовстве, его вырубили еще на подходе к Зулу прикладом. Очнулся он от знакомого запаха фенола. Медсестра, проверяющая капельницу, улыбнулась приветливо:

— Сколько пальцев вы видите?

— Пока два, — Ник сглотнул. — Давайте без этого всего. На мои вопросы вы все равно не ответите.

 — Отвечу, потому что вам все равно скорректируют воспоминания. Руководство нашей компании выражает вам огромную благодарность за участие в эксперименте. Суть которого — получение жизнеспособной особи женского пола, в тело которой пересадят мозг дочери влиятельного анонима. На данный момент ребенок находится в коме, из которой не выйдет, по прогнозам специалистов, уже никогда. Нами были отобраны представители разных видов, но дети, родившиеся в результате контактов, не подошли — исследования показали, что организм отторгает чужеродные клетки. Как и у всех нас, кто пережил терраформирование — вирус запустил резервы иммунитета, в результате чего пересадка органов стала невозможной. Защитные системы убивают теперь не только вредоносные клетки, а любые чужеродные.

— Поэтому набрали инопланетян, — хмыкнул Ник с досадой. — И меня. Как дитя генной инженерии.

— Верно, — милая блондиночка кивнула. — Но, повторюсь, стопроцентной идентичности не было. Оставалось пробовать, и мы пробовали. Шансы малы, но надежда появилась, когда военные передали нам для изучения Эсми Эктона, удивительный организм с двойной репродуктивной системой. Он подходил идеально — клетки приживались. Но аноним был против пересадки мозга пятилетнего ребенка в тело взрослого человека, к тому же мужчины. Поэтому мы ждали, что кто-нибудь из подопытных рано или поздно сможет оплодотворить нашего донора и мы сможем надеяться на…

— Зачем тогда этот цирк с монстрами? — не выдержал Ник.

—  Зачатие девочек, по результатам многолетних исследований, происходило лишь тогда, когда отец находился в состоянии стресса. Помимо этого проводилось тестирование лекарств от новых вирусов, классификация наземной флоры и фауны и еще кое-что, чего не знаю даже я — ваш куратор.

— Я могу увидеться с…

— Нет. Мы с вами внизу. Ваш партнер — наверху. Эксперимент завершен, вас отправят обратно и по возможности создадут условия более приемлемые, чем те, в которых вы жили до этого. Спасибо за участие!

Ник пытался спросить еще что-то, но не смог — снотворное начало действовать.

Джена была там — внутри коробки с монстрами. Он вспомнил, как она приносила хворост вместе с ним из леса. Скорее всего его товарищ по несчастью, такой же ребенок из пробирки, и ей так же вложили в память несуществующие воспоминания о колледже, подростковой влюбленности и свадьбе, фото с которых были созданы в фоторедакторе.

Эсми был наверху. Ник не знал, как давно это произошло, жив ли он, жив ли ребенок. Если он родился.

Ник, поднявшись, прошел на кухню, отхлебнул виски из бутылки, намотал поверх пропитавшегося кровью бинта еще один и отправился к школьному товарищу Майку, с которым они поддерживали отношения и который работал в местной больнице. Майк молча проводил его до кабинета, после того, как ему сообщили из регистратуры о появлении Ника, запер дверь, достал из ящика инструменты, обработал руки и размотал окровавленные бинты.

— Тебя не было год, — сообщил он. — И сейчас ты являешься ко мне после явно неудачной попытки суицида и заставляешь меня отменить прием пациентов. Ничего не хочешь рассказать?

— Что случилось со мной год назад? — Ник сжал зубы, когда Майк сделал первый стежок медицинской иглой и нитка прошла сквозь кожу.

— Ты, вроде как, попал в аварию, потерял память и долго лежал в реанимации. Это я потом узнал от тебя, когда зашел проведать друга, а нашел какого-то отморозка. Я подумал тогда, что ты завел телку и тупо слился.

— Майк, я влип. Крупно влип.

Ник не представлял, как Майку рассказать так, чтобы тот поверил. Но рассказал, включая подробности своих отношений близкого характера и отцовство. Майк, покрутивший в руках пластинку, похожую на дохлое насекомое с оторванными ножками, хмыкнул.

— То есть, ты хочешь сказать, что у тебя есть дочь, — он сощурился, наложил на раны мягкий широкий пластырь и убрал пинцет и иглу в коробку. — Рожденная от… мужчины. И ты этого мужчину… любишь?

— Да, — Ник ответил, не задумавшись. — И я не брошу его одного.

— Чувак, прошел год! Год! То есть, твоему ребенку уже три месяца…

— Мне нужно наверх.

— Ты даже не знаешь, где он!

— Вокруг не так много городов. Они есть, я знаю. Нам всем внушили, что там невозможно жить, но там тоже есть люди.

Майк, вздохнув, покачал головой:

— Я знаю один способ попасть наверх, но придется попотеть. И испачкаться.

— В крови? — напрягся Ник.

— В дерьме, парень. В дерьме.