Уши за косички

Глава 16

Мирай

Суд будет проходить в моём городе — по месту совершения «преступления».

Первое заседание назначено на 31 августа. Последний день уходящего лета, которое я запомню на всю жизнь.

Выжгу в своём сердце память о нём — с гравировкой: «Лучше бы ты лишилась девственности, чем совести».

А пока до этого дня — две недели.

Две недели чистейшего ада.

Я не сплю ночами: потолок, как экран старого кинотеатра, крутит один и тот же «эротический» триллер — губы, поцелуи, поцелуи, губы… а потом весь тот ужас, что творится в сетях.

Мама вернула телефон, потому что без него я схожу с ума быстрее, чем с ним. Радует одно: дело об отравлении замялось так же быстро, как и началось. Его закрыли с формулировкой «за отсутствием состава преступления».

Морепродуктов было валом, и следствие решило, что Даурен по ошибке или в пьяном угаре съел что-то из рыбного, а потом запил циннаризином — и просто забыл об этом.

СМИ на это скучно зевнули: не тянет на заголовки. Куда интереснее — драка в кафе, где он махал стулом, и изнасилование малолетки. Вот это — бомба! Классика жанра от Даурена Байжанова — подписывайтесь, ставьте лайки, комментируйте, пишите в директ или на почту редакции. Ждем второй сезон! Не забудьте попкорн.

Я всю жизнь его ненавидела, как некоторых в своем классе, или как училку по алгебра, пока она не ушла в декрет, и каждый раз проклинала, вспоминая свои косичках. А теперь… теперь, когда он в заднице по самые свои локаторы, когда весь мир ополчился против него, мне его жалко. Жалко до слёз, до кома в горле.

Почему? Куда делась моя ненависть?

Я абсолютно не хочу чтобы его признали виновными и приговорили к тюрьме. Это не справедливо. Даже если за всем этим стоит самый родной человек.

Вопреки маминому требованию молчать я должна сказать правду в суде. Я обязана спасти его от тюрьмы.

Телефон трещит, надрывается бедный. Наверняка Зарема — снова со своим «прости, милая, давай поговорим. Знаю, я портянка». Нет, Зарема, ты не портянка, ты труп, который я лично закопаю, когда выйду из этого дурдома. Сейчас мне меньше всего хочется с тобой общаться.

Хватаю мобильник, чтобы вырубить его к чертям собачьим, и вижу номер на экране. Сердцем чую, что это Даурен. Быстро достаю визитку из под чехла и сверяю — он. Сердце бешено стучит, оно в агонии. И говорить в таком состояние — чистый м******м.

После пару пропущенных звонков приходит сообщение :

«Подними трубку, сука! Давай поговорим!»

Что?! Сука?! СУКА?!! Он назвал меня сукой?! Вот ублюдок! Я тут корчусь, с самопожертвованием строю из себя адвоката, чтобы вытащить его из дерьма. Целую стратегию разрабатываю, как бы отмазать от срока, а он меня сукой называет?! Гнев молнией — прямо в лоб. Я не выдерживаю. А кто такое выдержит?! И пальцы сами строчат:

«Да чтоб ты сдох в своей тюряге, кретин!» — отправляю.

Отправлено. И, о Боже, как полегчало! Я тут больше недели торчу в этой палате как в психушке, загоняюсь до чёртиков. А оказывается, надо было всего-то… получить от него смс и ответить. Гениально. Нобелевскую премию по психотерапии — мне!

Но он не сломался. Новое:

«За базаром следи! Если не хочешь, чтоб я сделал то, в чём меня обвиняют, на суде скажешь правду. Что я тебя не насиловал»

Ага, щас! Держи карман шире, герой-любовник. Может, ещё скажу, что это я тебя изнасиловала? На руки подняла и утащила в подвал, а потом лишила чести под звуки твоих стонов?

«Ничего я говорить не буду! Потому что не помню! Против фактов не попрёшь.»

Ответ от него прилетает мгновенно:

“Тварь! Если бы я тебя трахнул, ты бы это запомнила.”

Ну всё, моё терпение лопнуло. Хватит быть вежливой. Пальцы летают по экрану:

“Я запомнила маленький член в розовых штанах. Могу об этом в суде напеть, идиот!”

Ох, как кайфово! Настроение взлетает до небес и пробивает стратосферу. Эйфория такая, будто я уже на Бали — на шезлонге, с коктейлем из кокоса и под пальмой, а не на этой скрипучей кровати в белой палате, где даже паук повесился от тоски на своей паутине.

Но он не унимается:

«Маленький, говоришь? Потерпи, сучка. Меня оправдают, и твой ротик отчитает каждый его сантиметр, пока ты не захлебнёшься. Патлы отрастила? Отлично, будет что в кулак собирать, когда буду драть тебя и в гриву и в хвост, пока не завоешь, как бешеная сука в экстазе.»

О, ёшкин кот! Сердце стучит от такой откровенности. И что значит и в гриву и в хвост? Надо же теперь ответить ему. Что-то такое, чтобы у него у самого грива с хвостом дыбом встали.

В догонку прилетает:

«Какая была маленькая стерва, такая и осталась. Надо было не только косички, но и длинный язык отхерачить.»

Походу у него там белая горячка. Узнал, гад. Ну конечно, папаша-депутат с мамой схлестнулся, и понеслась: старые счёты, разборки, каждый грозится дойти до Генпрокуратуры, а то и до самого президента. Это всё со слов тёти Раи — мама мне ни слова не говорит, “бережёт мою психику”. А тётя Рая считает, что я и должна знать, что творится в мире по моей глупости: мол жизнь и не такое подкидывает.

«Ой, Ушастик, не переживай за мой ротик — он и без тебя трудится на полной ставке: репетирует слёзный монолог в суде.» — отправляю.

Следом:

«Хана тебе, Ушастик! С сокамерниками будете друг друга драть и в гриву и хвост! Привет розовым штанишкам 👋😘! Не забудь взять их в тюрягу.» — отправляю и вырубаю телефон. Хватит с меня! Нет желания вести с ним беседы. Пусть для начала научится нормально изъясняться, хам недоделанный.

— Мика, ты спишь? — дверь палаты приоткрывается, и в щели появляется голова тёти Раи, подсвеченная тусклым ночником.

— Нет! — я вскакиваю, как ужаленная.

Сердце всё ещё колотится, будто меня только что драли и в гриву и в хвост. Хочу скрыть свое волнение и… возбуждение? Ещё чего! Просто давление подскочило от такого хамства.

— Как там мама?

Сердце колотится ещё сильнее. Теперь уже из-за мамы. У неё сердце прихватило, и тётя Рая уложила её в кардиологию, хотя мама рвалась ко мне. Но с сердцем шутки плохи — там она под капельницей, под постоянным наблюдением

— Ой, не спрашивай! — отвечает тётя. — Вколола ей успокоительное. Приехал отец парня, депутат этот. Вежливый, как будто подменили: костюмчик, галстук, улыбка до ушей. Попросил помочь встретиться с твоей мамой. Ну, я его и провела. Через пять минут вылетает, как ошпаренный, а Мая орёт на всю больницу: «Да как ты посмел прийти ко мне с таким предложением!» Видимо, бабки предлагал, чтобы она забрала заявление.

Тётя Рая замолкает и смотрит на меня как-то странно. Что-то хочет сказать, но не решается.

— Знаешь, мне его так жалко стало. Всё-таки за сына переживает, — сочувственно вздыхает. — Он хочет с тобой поговорить, — добавляет осторожно.

— Со мной?! — голос срывается, будто я проглотила кость.

— Да. Просит пропустить к тебе. Но ты несовершеннолетняя, без маминого согласия я не могу, — вроде бы как закрывает тему, но тут: — Поговоришь с ним?

Вопрос тети — как удар под дых. Я сижу на кровати и чувствую, будто она куда-то проваливается.

Я и его отец? Поговорить?

— Не знаю, — шепчу, растерянно, — А надо? Он же предложит денег. Я их не возьму, конечно.

— Нет, он клянётся, что не будет предлагать ни денег, ни каких-либо откупных. Просто хочет поговорить.

В душе что-то ёкает, теребит. Шепчет: он же ведь отец. Не чудовище. Переживает за своего сына-придурка, родную кровинушку. Приехал на край света, чтобы спасти его от тюрьмы. Разве можно винить человека за то, что он хочет спасти своего ребёнка?

— А как я с ним поговорю без мамы? — тихо спрашиваю, почти заговорщические.

— Случайно встреться, — глаза тёти хитро блеснули. — Сходи в сад, подыши воздухом. Загляни в беседку, — говорит она шёпотом. — Сейчас, из-за всей этой шумихи вокруг тебя, в больнице объявлен карантин. Мы никого не пускаем на территорию. Так что в саду, кроме вас, никого не будет. — Она подмигивает и добавляет: — Я буду недалеко.

Я не сразу решаюсь. Ноги ватные, руки дрожат. Идти? Не идти? А если мама узнает? А если не узнает — и потом будет хуже? А если я не пойду — и Даурен сядет в тюрьме, а я буду знать, что могла что-то изменить.

Что-то подсказывает, что мне надо пойти туда.

Наверное, это совесть.

****

Даурен

«Слава Цезарю, идущие на смерть приветствуют тебя!» — вот этот крик, мать его, который в Колизее толпу на дыбы ставил. А ей всего-то нужно было: хлеба и зрелищ. Два куска и кровавый цирк.

Прошло две тысячи лет — и нихрена не изменилось. Народ всё так же жаждет крови, особенно если она чужая. Не я сказал — Оскар Уайльд, сука, изрёк. А я — Максимус Децимус Меридиус, преданный генерал Марка Аврелия, стою на арене жизни, вокруг которой толпа ревёт и скандирует с пальцем вниз: «Виновен! На нары его!»

За что? За то, что сын депутата? За громкую фамилию? Или просто потому, что толпе нужен спектакль, а я — удобный козёл отпущения? Меня судят за то, чего не было. Жёсткое изнасилование? Да какое, на х**н, изнасилование? Тем более жёсткое. Но толпе похрен, им факты не нужны. Им нужен заголовок: «Сынок депутата — маньяк и насильник!» И чую, что вся эта хрень — не про меня. Это пахана моего мочат. Он уже без мандата, а теперь налоговики, финпол и прочие стервятники в погонах на бизнес его нацелились. Отжимают всё, что можно, а я — просто повод, пешка в их игре. Сука, как же это бесит!

Я эту девчонку даже пальцем не трогал, так пососались, как подростки на выпускном, и всё, приплыли! Анафилаксия, мать её, влезла в самый неподходящий момент. Ничего не было, а она, эта мелкая лживая тварь, развела такой шторм, будто я её на куски порвал. Сука, мать её!

Мать её точно мне жизнь попортит. Оказывается, та самая стерва из детских кошмаров. А девчонка её — это мелкая выскочка, которой я в детстве косички её драные отхерачил, как была борзой малявкой, такой и осталась. Сука лживая, наплела, что ей двадцать.

Эта история вконец доконает меня. Уже больше недели торчу в больничке, как в VIP-тюрьме, и тупо пялюсь в потолок. Батя решил продержать меня в этой палате до самого суда, чтобы в КПЗ не сидел.

Телефон выкинул к чертям собачьим. Там кроме моей и её рожи ничего нет. Её рожа у меня и так уже в одном месте. Красивая, сука, рожа.

Когда всё это закончится, обязательно найду её и трахну, как полагается, по всем законам порно-триллера: с музыкальным фоном, режиссурой, а затем отправлю видео её мамаше! Пусть наслаждается зрелищем! Я не насильник, мать её, но эта сучка сделает меня таким.

Не выдерживаю, вырубаю планшет с «Гладиатором» — кручу его каждый раз, когда на душе хреново, — и достаю телефон из того угла, в который забросил. Звоню этой суке.

Не поднимает трубку, сука!

Сука! Сука!

Строчу сообщение и охреневаю от её ответа, да и вообще от всей переписки. Эта сучка — просто самая вышка наглости и тупости! От этой переписки у меня крышу сносит. Член, который с момента анафилаксии признаков жизни не подавал, теперь от её слов ожил и охреневает не меньше моего — встаёт в ахере до дикого напряжения и расслабляться, мать его, не собирается. Он готов в бой и жаждет драть её по полной. Хочу её, сил нет.

Беру телефон и ищу её фотку, опубликованную на одном из сайтов. Не голая, конечно, но и так сойдет. Иду в ванную, делаю то, чего не делал, наверное, с пацанских времен. И всё из-за неё. Опять возбудила, сука, своим «ушастик». Это не я, это она меня доводит до белого каления!