ТАЙНАЯ СТРАСТЬ

Глава.8

Меня выписали из санчасти на следующий день к обеду. Всё проверили, состояние в норме — «здорова, можешь идти», — сказали без эмоций. Я вернулась в камеру, внутренне готовясь найти какую-то пакость или, может быть, очередную записку от него. Но на моё удивление ничего не было. Ни бумажки, ни намёка на его присутствие.

И весь день прошёл так же — без его участия, без записок, без придирок, без этого ощущения, что он где-то рядом, наблюдает, вмешивается, дразнит. Он словно пропал. Его нет нигде. Ни следов, ни шепота, ни этого странного, но привычного напряжения в воздухе. Это должно было успокаивать, но вместо этого настораживало.

Я пыталась убедить себя, что так и должно быть — он не обращает на меня внимания, я возвращаюсь к обычному ритму, к своей рутине, и не гружусь из-за него. Но почему-то мне от этого было не особо хорошо. Эта мысль засела глубоко, как заноза, и заставляла меня думать о нём больше, чем хотелось.

В какой-то момент я поймала себя на том, что переживаю за него. Не случилось ли с ним чего плохого? Жив ли он? Здоров ли?

Эти мысли пугали меня больше, чем его присутствие. Я начинала ругать себя, возвращаясь к изначальной точке: он мой враг. Преступник. Душегуб. Мы не пара, и нечего о нём думать.

С этими мыслями я как-то завершила день и даже смогла уснуть, хоть и не очень крепким сном.

Утро не принесло радости. Я проснулась разбитой и уставшей, словно не спала вовсе. Внутри снова пустота, снова это гнетущее чувство уныния, грусти и тоски по свободе. Я вернулась к тому, с чего начинала. К этому отчаянию, к этому осознанию, что я здесь, запертая, лишённая всего, что когда-то делало меня мной.

Прошли ещё одни сутки, и я уже смирилась с тем, что он исчез. Нет ни грамма ощущения его присутствия, ни намёка на его близость. Возможно, он всё осознал и принял верное для себя решение — нам не быть вместе, нет смысла в этих играх.

Но где-то глубоко внутри, в самой своей сути, я чувствовала что-то другое. Волчица во мне выла о потере пары, уже приняв это как факт — его больше нет. Он ушёл. И вместе с ним ушла та часть меня, которая, несмотря ни на что, всё ещё надеялась.

Я сидела на кровати, сжав руки в кулаки, и смотрела в пустоту. Внутри было тихо. Слишком тихо. И эта тишина была страшнее, чем война, которую мы начали.

Еще один день. И снова день сурка накрыл меня своим распорядком.

Радио. Столовая. Завтрак. Камера. Обед. Прогулка. Все по кругу, без сюрпризов, без изменений. В этом аду предсказуемости есть своя ирония – когда твоя жизнь превращается в бесконечный цикл, ты начинаешь ценить его. Потому что хуже может быть только одно – когда этот цикл прервется.

Солнце в этот день светило предательски ласково. Оно заливало желтым светом крохотный, огороженный колючей проволокой сквер – ту самую «зону отдыха», где нам, пленницам, разрешалось дышать воздухом, словно это привилегия, а не право. Я сидела на скамейке, впитывая тепло в кожу, как пьяница впитывает дешевый алкоголь – жадно, с отчаянием, зная, что этого никогда не будет достаточно.

Воздух пах нагретой хвоей, землей и… скукой. Горькой, всепроникающей, въевшейся в легкие.

А рядом, за невысокой оградой, бушевала жизнь – мужская, шумная, настоящая. На спортивной площадке собрались надзиратели. Не для службы – для потехи. Пыль поднималась столбом, цепи турников звенели, как кандалы, смех и крепкие словечки гремели, будто выстрелы. Они скинули служебные безликие куртки, остались в простых майках, а то и вовсе без, и вдруг перестали быть тюремщиками – стали просто мужчинами.

Я не хотела смотреть.

Но взгляд цеплялся за движения – за размах широких плеч, за игру мышц под загорелой кожей, за эту непринужденную, грубую браваду. Я изучала их спины, вглядывалась в силуэты, пытаясь что-то разглядеть. Но они все были похожи – сила, обезличенная формой.

И тогда я поняла самое страшное: я искала его. Среди этих чужих мужчин, среди этой пыли и смеха – я искала его. Того, чьи очертания знала лишь в потёмках, чью кожу ощущала под ладонями – горячую, живую.

А он – исчез. И от этого солнце вдруг перестало греть.

И вот началось.

Чей-то хриплый голос рявкнул правила. Посыпались ставки – пачки сигарет, двойные порции, отгулы. Парни один за другим хватались за перекладину, их тела вздымались в четком, хищном ритме. Пыль. Пот. Счет.

Мы, пленницы, наблюдали украдкой. В наших глазах – смесь страха, любопытства и той самой глухой тоски, что въедается под кожу и не вымывается даже слезами.

И вдруг я почувствовала.

Не просто вонь пота и металла. Что-то знакомое, врезавшееся в подкорку. Дикое, холодное, с оттенком... пламени и крови. Его запах. Он всегда маскировал его, прятал среди других. А сейчас – нет. Он висел в воздухе дерзко, открыто, как вызов.

Моё сердце ёкнуло и забилось чаще. Я впилась взглядом в кучку у турника.

И увидела.

Он стоял чуть в стороне, спиной к скверу. Снимал темную кофту с капюшоном – ту самую, в которой всегда превращался в безликую тень. Ткань скользнула по мощным плечам, обнажив спину. Ту самую спину.

Кожа под солнцем отливала бледным золотом, мышцы играли под ней плавными волнами при каждом движении. Он был... огромным. И от этого – еще опаснее.

Я замерла.

Он не обернулся. Просто бросил кофту на землю, и она легла туда, как тень, отброшенная его движением. Шагнул к турнику. Его очередь.

Все внутри сжалось в тугой, болезненный комок ожидания. Я забыла, как дышать. Вокруг стихли даже насмешки надзирателей. Все понимали — сейчас будет главное.

Он взялся за перекладину. Его руки, которые я помнила смутно — то ли как оковы, то ли как якоря в шторме, — обхватили металл. Движения были не просто сильными. Они были железными, нечеловечески выверенными и бесконечно выносливыми. Он не торопился, не выдыхался. Каждое подтягивание было медленным, демонстративным, будто он поднимал не своё тело, а всю тяжесть мира.

Мускулы на его спине и руках наливались, играли, становясь рельефными, как карта неизведанной, враждебной территории. Каждое движение было вызовом — не только другим, но и мне.

Он превзошёл счёт предыдущего победителя. Продолжал. Тишина вокруг стала звенящей. Даже самые бойкие парни замолчали, с уважением и долей страха наблюдая. Это была не просто победа. Это было утверждение.

— Сдавайся, Белый! Или решил турник сломать? — кто-то крикнул, и в голосе прозвучало нечто вроде восхищённого ужаса.

Белый - кличка ударила в уши, как молоток, отдаваясь где-то глубоко внутри.

Он закончил. Спустился на землю, словно сбросив с себя вес мира. Не запыхавшись, не дрогнув. Лишь на коже выступала легкая испарина, делая её атласной под солнцем, словно он был высечен из мрамора, а не из плоти и крови. Кто-то хлопнул его по плечу, объявляя победителем.

Он не говорил ни слова, но каждое его движение кричало: "Я здесь. Я есть. Я никогда не сдаюсь."

И я, сидя на этой скамейке, чувствовала, как что-то внутри меня тоже начинает шевелиться. Что-то, что я давно загнала в самый дальний угол своей души.

И только тогда он обернулся.

Его взгляд нашёл меня. Он взглянул прямо на меня. Четко. Без поиска. Сразу.

Не улыбнулся. Не подмигнул. Просто взглянул – твердо, без слов, без сожалений.

Впервые я видела его лицо при свете дня. Оно было таким же суровым, как и всё в нём: резкие скулы, будто вырубленные топором, твёрдый подбородок, тёмные, почти чёрные брови, нависшие над глазами, как тучи перед бурей. Волосы, прямые, гладко зачесаны назад, казались пепельно-белыми на солнце — отсюда видимо и кличка.

Но глаза…

Глаза были бледными, как зимнее небо, и в них стоял лёд. Лёд, который растаял лишь в ту единственную ночь, когда он был рядом со мной.

Он посмотрел прямо на меня.

И в этом взгляде было все.

Вся наша война. Вся наша история.

И тот самый немой вопрос, который висел между нами с самого начала: "Ты все еще ненавидишь меня?"

А я...

Я не знала ответа.

Но понимала лишь одно — я боюсь даже думать о нем.

Ледяной взгляд найдя меня в толпе пронзил насквозь.

Уголок его рта дрогнул и медленно пополз вверх, складываясь в усмешку. Не веселую. Превосходную. Вызывающую. Усмешку победителя, который знает, что его только что разглядывали, изучали, и ему это не просто безразлично.

Ему это нравится.

«Вот я какой. Меня зовут Белый. И я сильнее всех здесь. В том числе — сильнее твоей ненависти» — вот что кричал этот взгляд.

Длилось это всего секунду.

Но во мне дрогнуло всё:

— Память о той ночи.

— Насмешка над моей беспомощностью.

— Вызов на будущее.

— И… что-то еще. Что-то немое, глухое, почти признание.

Потом он развернулся, поднял кофту, натянул ее — и снова стал тенью.

Кличка «Белый» еще несколько раз прозвучала в поздравлениях, повисла в воздухе, как клеймо.

Я сидела, не чувствуя ни тепла солнца, ни дерева скамейки под собой.

Внутри все горело.

От ярости? От унижения?

Или от того, что этот демонстративный акт силы пробудил во мне тот самый низкий, предательский трепет?

Теперь я знала его имя.

Видела его мощь.

И понимала — он больше не просто «тот волк».

Он — Белый.

Самый сильный.

Мой личный надзиратель.

Моя позорная тайна.

И когда нас повели обратно в камеру, запах пламени и металла, его запах, казалось, преследовал меня, смешиваясь с пылью и славой победителя.

Теперь у моей ненависти было имя.

И от этого она стала острее. Личнее. Страшнее.

На ужин я шла с дрожащими ногами.

Он здесь. В крепости. Рядом. И больше не прячется — ни лица, ни запаха. Значит, если окажется близко, я его увижу. Почувствую.

Внутри всё трепетало. Не понимала — почему.

Не то от страха. Не то от возбуждения.

Меня колотило так сильно, что пришлось одеться теплее — накинула тунику с длинными рукавами, с высоким горлом, на ноги — плотные колготки. Но это не спасало. Тело леденело, а дрожь бегала по спине, как будто под кожей водили кусочком льда, доводя до мурашек.

Столовая.

Смесь запахов — картофель, отбивная, хлеб, свежие овощи. И его аромат. Пламя. Металл. Что-то древесное и дикое.

Никто, кроме меня, не замечал ничего необычного. Но для меня этот запах заполнил всё помещение. Даже мои легкие.

Как давно он здесь? Насколько пропитал собой воздух?

Я не видела его. Только чувствовала.

Запах то усиливался, то слабел, перебиваясь запахами еды.

Крутить головой, искать — подозрительно. Могут не так понять. Я старалась быть спокойной. Молча взяла поднос, пошла за девочками, опустив глаза. Аппетита не было. Но отказываться от еды — нельзя.

Надзиратели ели вместе с нами. Обычно только те, кто был на смене в столовой. Они могли встать в очередь с нами, пройтись по раздаче. Выбор — скудный. Два-три блюда. Но взять надо обязательно.

Я шла, стиснув зубы, стараясь не обращать ни на кого внимания.

А внутри — спазмы. Тошнота. Дрожь.

Но я держалась. Из последних сил. Потому что знала — он где-то рядом.

И если обернусь — то наши глаза могут встретиться.

А я не готова к этому. Еще нет.

Вдруг кто-то сзади стал плотнее.

Я вздрогнула — личное пространство нарушено. Это Он.

Концентрация его аромата зашкаливала. Дыхание — ближе, теплее. Теперь я чувствовала его прямо над головой, горячие выдохи опаляли макушку. Потом — ниже. У уха.

Он наклонился ко мне.

— Это тебе не поможет…, — шёпот, едва слышный, но от него по всему телу побежали мурашки.

Я вздрогнула, слегка повернула голову. Краем глаза — встреча.

Его взгляд горел.

— Что? — дрожащие губы еле выдали шёпот.

Он смотрел. То на мои губы, то снова в глаза.

Две секунды.

Но их хватило, чтобы страх и волнение вспыхнули внутри.

Он отвёл взгляд в сторону, снова наклонился, губы почти коснулись уха:

— Твой вид монашки… Это тебе не поможет…

Голос. Дыхание. Горячее.

Внутри всё сжалось. Ноги свело. От острой боли внизу живота я подалась вперёд.

Он подтолкнул меня в спину — очередь двигалась, а я застыла, парализованная его присутствием. Шаг вперёд. Машинально.

Задержка — подозрение.

— Я и так знаю, что у тебя под одеждой…

Снова наклон. Притворяется, что занят ужином.

Слова — взрыв.

Конечно же он знал.

Чувствовал. Прикасался. Ощущал моё тепло. Мой запах.

Я закрыла глаза на секунду. Перевести дыхание.

Открыла — он уже взял еду и отходил.

Спина. Взгляд. Быстро — вниз, на поднос.

Безумие. Риск. Страсть. Игра.

Мы играли в опасную игру.

Либо нас поймают и накажут чужие руки.

Либо мы накажем сами себя сгорая в этом огне.

Не помню, как завершился ужин.

Не помню, что ела. И ели ли вообще.

На ватных ногах, словно плывя сквозь туман, я добралась до камеры и рухнула на кровать, словно теряя сознание.

Сидела. Не знаю, сколько.

Время растворилось, как песок сквозь пальцы.

В какой-то момент сдалась, положила голову на подушку. Не переодеваясь. Не умывшись. Просто легла, и сон окутал меня, как тяжёлое одеяло.

Тело сдалось, размякло от испытанного волнения и адреналина.

Я чувствовала себя как выжатый лимон, опустошённая, без сил, без желания даже пошевелиться.

Щелчок.

Дверь раскрылась, кто-то схватил за неё, медленно открывая.

Я распахнула глаза, словно из глубины кошмара. Взгляд упал на часы на прикроватной тумбе — без пятнадцати четыре.

Так поздно?

Или так рано?

Почти утро.

Кто может прийти в такое время?

Но аромат и знакомые пальцы выдали моего нежданного гостя.

Он.

Снова неожиданно. Без приглашения.

Снова врывается в мою жизнь, нарушая душевный покой.

Волнение вспыхнуло во мне, как искра, задевая страх, гнев, и что-то ещё — что-то, что я боялась назвать.

Он стоял в дверях, молча, неподвижно, как тень, и я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, изучает, оценивает.

Сердце заколотилось, я перестала дышать.

Он.

Снова здесь.

Снова нарушая мои границы, мою безопасность, мою иллюзию контроля.

И я понимала, что не смогу его остановить.

Ни сейчас. Никогда.