ТАЙНАЯ СТРАСТЬ

Глава.7

Проснулась от чувства, что я выспалась.

Видимо из-за того, что я практически не спала прошлую ночь, этой же я провалилась в сон от усталости.

И что первое меня ошарашило и удивило – состояние легкости и кажется чувство счастья.

Я проснулась довольная, счастливая – как тогда, после «встречи» с ним.

Когда до меня дошло в чем дело, я резко спрыгнула с кровати, скинув с себя одеяло.

Постель – всё дело в ней.

Она пахнет им, его ароматом, ароматом пары – вот и причина.

Этот запах действовал на меня как наркотик, и я просто отдалась дурману.

Это и был секрет моего чудесного настроения.

— Ну всё! Надо с этим завязывать! Хочешь игры – будет тебе игра! — выпалила я тихо себе, потому что не была уверена, что меня не слышат.

Теперь у моих стен были и ушли, и глаза.

Я не дам себя загнать в угол и тем более воспользоваться моими слабостями.

Надо будет дать отпор – значит буду сражаться.

Пошла на завтрак и настороженно реагировала на всё.

Теперь крепость превратилась в поле боя, и он сможет использовать всё против меня, и мои слова, и мои действия.

Выходя из камеры, прихватила с собой маленький карандаш, который поместился в кармане – если будет записка, значит будет и ответ от меня.

И конечно же я не ошиблась – стоило мне отойти от своего подноса, чтоб взять яблоко, вернувшись, я нашла под тарелкой клочок бумаги.

Закатила глаза с мыслью: «это уже становится предсказуемым».

Но с другой стороны и понимание ситуации не отпускало: «а как по-другому здесь общаться? Вариантов нет».

Развернула бумажку и прочитала: «вижу тебе понравился мой подарок, спала сегодня как ангел, пользуйся моим ароматом, он лучше любого парфюма».

«Вот же ж…» — хотела подобрать ругательство, но не нашла подходящее.

Смяла в ладони записку и, схватив поднос, села за самый отдаленный и пустой стол.

Надо ответить, чтоб осадить его как-то.

«Спасибо за снотворное. Действительно, усыпляет. Как и все твои попытки казаться больше, чем ты есть».

Тихо, не подавая вида, написала на бумажке, скомкала обратно и вдруг задумалась: «а как передать?».

Наверно лучше так же.

Уверена, он следит за мной и увидел, что я написала ему ответ.

Так и поступила – оставила лист под тарелкой и поставила поднос на стол для разбора посуды.

Ушла из столовой и пошла по коридору, думая о том: «а вдруг кто-то найдёт? А вдруг его не было, и он не увидел, что я оставила ему ответ?».

Страх охватил меня, и я быстро развернулась обратно, вернувшись в столовую.

Войдя, первым делом бросила взгляд на стол для разбора посуды и увидела, что он уже был чист – всё разобрали.

Руки похолодели, в голове зашумело – неужели кто-то нашёл? Рабочие столовой обернулись на меня и пристально посмотрели. Я быстро опустила глаза и вышла.

— Они всё знают. Они нашли записку. Дура. Какая же я дура. Нечего было с ним связываться, — шептала себе, и шла по коридору, опустив голову.

Вдруг из двери, которая когда-то захлопнулась перед носом, что-то вылетело в меня и ударилось о щеку.

Я встрепенулась и огляделась – никого.

Но под ногами клочок бумаги. Быстро подняла его и сжала в руке. Дошла до камеры и развернула, войдя внутрь.

«Мило. Жаль, что вся твоя храбрость умещается на клочке бумаги, который я могу смять и бросить в печь, как только она мне наскучит».

На обратной стороне был другой текст: «заметил твои беспомощные попытки спрятать ответ под тарелкой. Смешно. Запомни: план эвакуации. Кстати очень символично — для тебя. Если хочешь продолжать эту игру — играй по правилам. Моим».

Он прав – моей храбрости хватило ненамного, и опять преимущество на его стороне.

Ну хорошо, буду бдительнее.

Провела время до обеда в камере, не выходя и продумывая шаги действий, чтоб не попасть в его ловушку опять.

После обеда, как обычно, мы пошли гулять.

Я никогда не отказывалась от прогулок, а сегодня тем более — день был тихим, с лёгким ветерком.

Для нас оборудовали что-то похожее на сквер с деревьями и скамейками. Рядом была спортивная площадка для тех, кто любит поактивнее проводить время. Мы сидели на скамейке с девочками и болтали о всяком разном.

Внезапно душный, спёртый воздух прогулочного двора был разорван криком — не человеческим, а металлическим.

Лязг, грохот и едкий, сладковато-горький смрад ударил в нос, выедая глаза.

Кто-то из надзирателей неловко вёл телегу с бочками, одна сорвалась и разбилась, выплеснув густую, чёрную жижу.

— Яд для кож! Прочь! — заорал кто-то, и двор взорвался паникой.

Девушки, несколько секунд назад лениво греющие лица под скупым солнцем, бросились к двери, давя друг друга.

Я, сидевшая на самой дальней скамейке, вскочила, но ветер переменился, и жёлтое облако пара накрыло меня.

В глазах потемнело, в горле сковало судорогой.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем мир уплыл в темноту, — это чьи-то железные руки, подхватившие меня не по-человечески быстро, и запах, пробивающийся сквозь химическую вонь.

Запах кожи, пламени и дикого леса.

ОН.

Я очнулась от запаха лекарств и полыни.

Не в камере.

Чистая, белая комната, узкая койка, тиканье часов.

Паника сжала горло ледяным кольцом: Продали? Уже везут?

Дверь открылась, вошёл седой человек в поношенном халате.

— Не дёргайся, — буркнул он, прикладывая к моему лбу холодную ладонь. — Дыши ровно. Надышалась парами отравленной смолы. Дурья случайность.

— Кто… принёс? — выдавила я, голос — шёпот наждачной бумаги.

Врач пожал плечами.

— Надзиратель. Тот, что помолчаливее и злее остальных. Приказано наблюдать за важным «товаром», — его взгляд скользнул по моему бледному лицу. — Пройдёт. Но на ночь останешься здесь. Будут судороги — зови.

Он ушёл, оставив меня наедине с непривычной тишиной. Не было скрежета замков, только тиканье и… ощущение. Тяжёлый, пристальный взгляд, буравящий спину.

Я резко обернулась — никого.

Но в воздухе, под полынью и йодом, висел тот самый шлейф — пламя, кожа, лес.

Он где-то здесь. Стоит в тени.

Наблюдает.

И тогда я увидела на тумбочке у койки свёрнутый в плотную трубочку листок.

Сердце ёкнуло — знакомый, проклятый, живительный укол адреналина.

Развернула.

Кривой, размашистый почерк, тот самый:

«Зайка. В следующий раз, когда будут провозить яд — учись бегать быстрее. Мне не платят за реанимацию, только за живых и желательно неповреждённых. Выздоравливай. Уже скучаю по твоей ненависти…»

Обычная колкость. Но бумага…

Она была плотной, с ровными краями, не обрывок.

И в углу — тёмный, маслянистый отпечаток. Я поднесла к носу. Мазь. Пахнет сосной и чабрецом. Мазь от ран и ожогов. Он трогал записку, когда на руках была мазь. Или… намеренно оставил след? Дразнящий, личный, почти интимный след своего присутствия. Возможно, он поранился, или, спасая меня, получил травму от яда.

Вечером пришла санитарка, и это сходу было не то. Не обычное «ставлю и ухожу», с хлопаньем дверью и равнодушием в спине. Она вошла осторожно, почти на цыпочках, и в её руках был не стандартный алюминиевый поднос из общей кухни с засаленной кашей.

На деревянной доске дымилась глубокая глиняная миска. Пахло — о боги, как пахло — настоящим куриным бульоном, золотистым, с кружочками моркови и тонкой янтарной плёнкой на поверхности. Рядом, в маленькой пиале, томились тушёные овощи, мягкие и цветные, как в детстве, когда болела.

— Сказали, для сил, — санитарка бросила эту фразу в пол, к своим заскорузлым тапкам, и выпорхнула, будто боялась, что её обвинят в соучастии в чём-то неприличном.

Я сидела, смотря на эту роскошь. Это был не ужин. Это был намёк. Шепот из другого мира, где заботятся. Где не кормят, а питают. Или… прикармливают.

Руки сами потянулись к миске, не слушаясь мозг, который кричал о возможном яде, о насмешке, о новой, изощрённой пытке. Ладони обхватили тёплую глину, и я закрыла глаза, вдыхая пар. А потом пальцы нащупали под дном — не гладкую поверхность доски, а что-то бумажное, спрятанное в тени.

Сердце ёкнуло, предчувствуя удар. Я медленно, как сапёр с миной, приподняла миску.

Под ней лежал листок. Тот самый, грубый, из блокнота. Сложенный вчетверо с военной чёткостью. Теплота от бульона уже пропитала бумагу, сделав её почти живой на ощупь.

Я развернула его. Почерк, знакомый до тошноты, угловатый и безжалостный, будто высеченный ножом.

«Бульон съесть полностью. В нём нет яда, если что. Только соль. И моё разочарование, что пришлось нести тебя на руках. Ты тяжелее, чем выглядишь».

Воздух вышибло из лёгких. Не из-за оскорбления. Из-за этих трёх слов, которые впились в мозг и разверзли пропасть, в которую я провалилась с головой: «нести на руках».

Слова обожгли, как раскалённое железо. Не просто «нести», «на руках». Словно я была не пленницей, не грузом, не вещью, а… чем-то хрупким. Чем-то, что нельзя бросить через плечо.

Я зажмурилась, и перед веками, против моей воли, вспыхнула картинка. Яркая, унизительная, невыносимая.

Его руки. Огромные, с выпуклыми сухожилиями и бледными шрамами. Одна — под моей спиной. Другая — под коленями. Я в его власти, безвольная, но… не болтающаяся, как тряпка. Он прижимает меня к груди, к тому месту, где под грубой тканью куртки бьётся сердце. Я чувствую каждый его шаг — быстрый, уверенный, не спотыкающийся. Он не волочит меня по грязному полу. Он несёт. Сжав челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. В глазах — не ярость. Что-то сконцентрированное, дикое, почти… одержимое.

От чего? От приказа начальства? От желания поскорее избавиться от обузы? Или… или потому, что в тот момент его внутренний зверь зарычал на любого, кто посмел бы протянуть ко мне руку? Потому что его. Его добыча. Его проблема. Его… что?

Я открыла глаза. Бульон остывал, но я не могла пошевелиться. Стыд, горячий и едкий, подкатил к горлу. Стыд не от беспомощности. Стыд от того, что в этой насильственной, уродливой картине проскользнула искра чего-то чудовищно интимного. Он видел меня в беспамятстве. Он чувствовал вес моего тела в своих руках. И теперь напоминал мне об этом не угрозой, а… констатацией. С почти отеческой заботой о бульоне и капелькой ядовитого дразнящего разочарования: «ты тяжелее, чем выглядишь».

Я взяла ложку. Рука дрожала. Первый глоток бульона был невероятно вкусным и горьким одновременно. Каждая капля была пропитана не только солью и курицей, но и его властью. Его вниманием. Его… присутствием.

Я съела всё. До последней капли. Потому что это было не едой. Это был ход в нашей игре. И я только что поняла, что правила изменились. Теперь мы играли не только словами на бумажке. Мы играли памятью о его руках под моим телом. И это было в тысячу раз опаснее.

Ночь опустилась на крепость, как чёрный бархат, плотный и безжалостный. Я сидела на узкой кровати, кутаясь в одеяло, которое казалось слишком тонким, чтобы защитить от пронизывающего холода. Мелкая дрожь пробегала по телу — последствия отравления, напоминание о моей уязвимости. Я кусала губу, злясь на себя, на свою слабость, на то, что не смогла быть сильнее. И в этот момент дверь приоткрылась с едва слышным скрипом. В щель, словно тень, въехала не записка, а керамическая кружка — высокая, с узким горлышком, из которого струился лёгкий пар. К ней была прижата записка.

Я встала и медленно потянулась к кружке. Она была тёплой, почти горячей, и это тепло сразу же обняло мои озябшие пальцы. Я поднесла её к лицу, вдохнула горьковатый аромат ромашки с лёгким сладковатым оттенком мёда. Мёд. Роскошь в

этих стенах. Я сделала первый глоток — осторожный, крошечный. Тепло медленно разлилось по животу, сминая озноб, размягчая скованные мышцы. Это была забота. Грубая, упакованная в колкость, но неопровержимая забота. Записка лежала на коленях. Я развернула её, прочитала слова, написанные резким почерком:

«Пей. Чтобы не трясло. По моему рецепту — должно помочь. Если, конечно, твой гордый скептицизм не заставит вылить его. Умрёшь от гордости — мне отчёты писать. Спокойной ночи, упрямица»

Я усмехнулась: «упрямица». Да, это про меня. Но на обороте, почти невидимо, карандашом было нацарапано:

«P.S. Когда ты без сознания — твои ресницы не колются. Как и ты. Скучаю по твоим искрам гнева в глазах»

Моё дыхание перехватило. Это уже не было оскорблением. Это было украденное наблюдение. Интимное. Сокровенное. От этих слов стало жарче, чем от всего отвара. Я сжала записку в кулаке, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы — от слабости, от гнева, от этого невыносимого, противоречивого удара в самое незащищённое место.

— Ну зачем? — тихо шепнула я себе, закрывая глаза.

Зачем ты это пишешь? Зачем делаешь это? Зачем заставляешь меня чувствовать то, что я так стараюсь подавить?

Я опустила голову, крепче сжала кружку в руках. Тепло от неё всё ещё согревало,

но внутри меня было холодно. Холодно от осознания того, что эти слова, этот

жест, это внимание — они не оставляют мне выбора. Они заставляют меня

чувствовать. И это страшнее, чем любое отравление.

Утром меня разбудил луч солнца, пробившийся сквозь высокое зарешеченное окно. Он скользнул по моему лицу, словно пытаясь вытащить меня из сна. Я открыла глаза и почувствовала себя… другой. Голова была ясной, тело — послушным, как будто кто-то вынул из меня все зажимы и узлы, оставив только лёгкость. На тумбочке, рядом с пустой кружкой, лежала новая записка. И рядом с ней — предмет.

Не еда, не лекарство. Маленький, гладкий, тёмный камень. Речная галька, отполированная водой до бархатистой, совершенной гладкости. Он лежал на чистой тряпице, как драгоценность, будто кто-то специально подготовил его для меня. Я протянула руку и взяла камень. Он был тёплым — то ли от солнца, то ли от того, что кто-то долго держал его в руке перед тем, как подбросить.

Я развернула записку. Почерк был знакомым, резким, но слова… слова задели глубже, чем я ожидала.

«На, поиграй. Чтобы руки не чесались царапать стены. Или швырни в следующего, кто придёт с похлёбкой. Выздоравливай быстрее. Не хватает твоих ядовитых взглядов. Они целительнее лекарств.»

Почему-то сейчас показалось, что в его словах не было злости. Была… забота? Нет, не забота. Что-то другое. Что-то, что заставляло меня чувствовать себя одновременно слабой и сильной.

Я сжала камень в ладони. Он был бесполезным. Немым. Просто камнем. Но в его гладкой поверхности отражался свет, и он идеально ложился в линию моей ладони. Чтобы «поиграть». Чтобы занять мои руки. Чтобы напомнить о чём-то настоящем, не тюремном, о реке, о свободе, о чём-то, что было до и, может быть… будет после.

Я закрыла глаза, представляя реку. Её шум, её прохладу, её свободу. Этот камень был кусочком чего-то настоящего, чего-то, что не принадлежало этим стенам. И в этот момент я поняла, что это не просто камень. Это был мост. Мост между мной и тем, кто бросил его сюда. Мост, который он построил своими руками, своими словами, своими… чувствами?

Я открыла глаза и посмотрела на камень. Он всё ещё лежал в моей ладони, тёплый и тихий. Я сжала его крепче, чувствуя, как что-то внутри меня начинает меняться. Что-то, что я не могла назвать, но что было сильнее этих стен, сильнее этой тюрьмы, сильнее меня самой.

— Скучаешь, да? — прошептала я себе, глядя на записку.

Я сжала гальку в кулаке так, что её гладкие края впились в кожу. Боль была слабая, почти незаметная, но она держала меня в реальности, не давала оторваться от земли. Ненависть пылала во мне с новой силой — яркая, чистая, знакомая. Но теперь, в самом её основании, в самом сердце пламени, тлел новый уголёк — щемящий, опасный и пьянящий. Он не пришёл. Не показал лица. Но за эту ночь он был везде.

В запахе мази на бумаге, в тепле отвара, который всё ещё грел меня изнутри. В гладком камне, который идеально ложился в руку, как будто был создан для этого.

Он ухаживал. Своим наглым, дерзким, невыносимым способом. Как будто я была его проблемой, его проектом, его… чем-то больше, чем просто узником.

И самое чудовищное было в том, что я ждала. Следующей записки. Следующей колкости. Следующего крадущегося знака того, что для кого-то в этой каменной гробнице я — не просто номер в списке товара. Я — раздрай. Скука. Проблема. Навязавшаяся идея.

Это был не просто камень. Это был символ. Напоминанием о том, что где-то там есть река, свобода, жизнь. И что кто-то, кто должен был быть моим врагом, начал по камушку строить мост через пропасть между нами, которую сам же и вырыл.

Война продолжалась. Но на поле боя, среди пыли и ненависти, появились странные трофеи: камень, пахнущий рекой, и обжигающая догадка, что мой тюремщик, сам того не ведая, начал что-то менять. Менять меня. Менять себя.

— Ну что ж, — прошептала я себе, сжимая камень снова. — Посмотрим, кто кого.

И впервые за долгое время я почувствовала, что где-то там, за этими стенами, есть кто-то, кто действительно скучает по мне. По моим ядовитым взглядам, по моим искрам, по тому, что я есть.

И это было страшнее, чем любая война.