Дана и Ангел

– Дана, вернись назад... впереди тебя не ожидает ничего, кроме ада... Чей это голос звучит в моей голове? Вот уже пятую ночь я блуждаю в этом зеркальном лабиринте, и не могу найти выход отсюда. Каждый раз, стоит мне услышать чей-то шёпот, как я просыпаюсь, вся в поту и слезах. Мне кажется, я оставила в лабиринте что-то невероятно драгоценное для меня. Иначе почему, стоит мне смежить веки, как я оказываюсь здесь? Анфилады стеклянных комнат отражают лишь бледный девичий силуэт.  Я бреду впотьмах, и лишь маленький огонёк освещает происходящее вокруг. Маленький огонёк – один, против зияющей черноты вокруг меня. Стоит лишь оступиться, как я полечу в эту бездну, и ничто не остановит моего вечного падения в никуда. Что делать, как справиться с биениями сердца, которые колотят меня так, как будто я – паркинсоник? Их не остановить, ведь выхода из зеркального лабиринта мне не найти. Я ощущаю, что попала в какую-то ловушку, потому что этот мутный и давящий сон не оставляет меня. Я вижу его даже в дневное время, когда на мгновение смыкаю глаза, чтобы разгрузиться от рабочих моментов. Работа с детьми никогда не была моей сильной стороной, но что поделаешь, если по образованию ты – филологическая дева.  – Дана, ты знаешь страшную тайну? – слышу я шелестящий из провала голос.  От неожиданности оступаюсь, и падаю прямо в бездну. Я кричу, но мой крик никому не слышен. Он продолжает звучать у меня в ушах, когда звенит будильник и я просыпаюсь... *** Позвольте представиться, меня зовут Дана Ледина. Мне 24 года. И я девственница. Нет, правда-правда, я даже ни разу не целовалась. Я не сказала бы, что у меня не было поклонников. Ну, Фёдор Вяткин, он бегал за мной в старших классах, такой нескладный, тощий, весь в веснушках и прыщах. Помню, однажды он, отчаянно краснея, подарил мне букет ромашек. Это было мило, по крайней мере до тех пор, пока он не предложил мне переспать. – Дана, ты всё равно не найдёшь никого лучше меня, а синим чулком быть стыдно, – уговаривал меня Федя. – Нет, ну правда, все девчонки в классе уже давно потеряли девственность, а ты жмёшься, как какая-то недотрога. Пошли в парк, там сейчас красиво. Тебе понравится, обещаю. Вон, Сонька не ломалась так долго, хочешь – спроси у неё, ей понравилось со мной трахаться.  При этих словах я не выдержала, и швырнула несчастные ромашки прямо в его наглую морду. Вот ещё, не хватало мне потерять девственность с хулиганом и двоечником. Нет, не для тебя моя ягодка росла. Помню, Федя тогда густо покраснел, и пообещал, что я ещё пожалею. А через пару дней кто-то нашёл в женском туалете отфотошопленные картинки: к порноактрисе, которую в разных позах имели два несимпатичных мужчины, какой-то сноровистый парень (и я даже догадывалась, кто именно) пришпандорил моё лицо. И всё бы ничего, но вот только кожа лица, от природы очень белая, ярко выделялась на контрасте от загоревших частей тела той порноактрисы. Классная руководительница, на всякий случай, устроила мне допрос с пристрастием, но я всё больше отмалчивалась, и от меня отстали.  Второй раз мне предложил переспать мамин хахаль. Однажды, когда я пришла домой после института слишком рано, я услышала звонок в дверь. Это был Сергей Аркадьевич. Одутловатый, полнобёдрый мужчина в самом расцвете сил, напоминающий Карлсона как внешне, так и голосом.  – Здравствуй, Даночка, – сказал он своим прокуренным голосом. – Мама не дома? А я тут как раз к тебе. И он, подав мне пирог с голубикой, протиснулся в дверь, улыбаясь щербатым ртом. Лишь только я положила пирог на стол, не вовремя повернувшись к нему тылом, как ощутила, что он прижался ко мне своим причинным местом. И кое-что упёрлось в мою юбку. Жадными руками он потянулся к моей груди, но я ухитрилась вывернуться, благо была хрупкой и ловкой, и побежала на чердак. Он, злобно пыхтя и оскальзываясь на ступенях, ринулся за мной. Тогда я, продираясь между кучами голубиного дерьма, протиснулась в окно, встала на скате, широко раскинув руки, и грозно произнесла: – Не подходите, Сергей Аркадьевич, иначе я прыгну. Внизу начала собираться толпа. Кто-то крикнул, что нужно вызывать МЧС. Соседка снизу прокряхтела что-то про психушку.  И тут я встретилась глазами с моей мамой. Она вся как-то постарела резко, ссохлась, и лишь глаза, одни глаза жили на её лице. Они горели тревогой и ужасом. Мама судорожно переводила взгляд с меня на стоящего позади, растерявшегося Сергея Аркадьевича. Она мгновенно всё поняла.  Между тем на крышу прорвались мужчины из соседнего подъезда. Грубо отпихнули в сторону Сергея Аркадьевича, скрутили меня. Не слушая объяснений, оттащили к подъехавшей скорой помощи. И быть бы мне затворницей без права на телефонный звонок, но мама как-то сообразила, что происходит, и быстрым, лепечущим голосом объяснила врачам ситуацию. После этого Сергей Аркадьевич больше никогда не появлялся в моей жизни. А мама раз и навсегда перестала водить своих любовников к нам домой. Сказала, что я ей дороже всего на свете. Впрочем, пить не бросила. Видимо, я была ей дороже всего на свете, кроме алкоголя.  В общем, как вы уже поняли, отношений у меня никогда не было. Зато вскоре после того, как я поступила на работу в лицей, у меня начались эти сны про зеркальный лабиринт. И каждую ночь я боялась ложиться спать, потому что знала: стоит лишь мне сомкнуть глаза, как я вновь окажусь посреди зеркальной анфилады, и никого не будет вокруг, кроме этих безумных шепчущих голосов.  Поэтому ближе к очередной ночи я, вместо того, чтобы ложиться спать, уютно расположилась в кресле, поджав под себя ноги, взяла любимый томик «Джейн Эйр», и погрузилась в чтение. Стрелки будильника на столе остановились на отметке в 12 часов, и заряд иссяк. Стрелки прилипли намертво и отказывались сдвинуться. В это мгновение голова у меня закружилась, и я упала в обморок. Очнулась я уже в лабиринте.  – Ну же, Дана, подойди ближе, ближе... – услышала я шелестящий голос, который ввергал меня в пучины ужаса. Я подошла к зеркальной глади, и тут увидела его.  Он смотрел на меня своими лучистыми синими глазами, глядел прямо в моё сердце. Длинные пушистые ресницы обрамляли его трепетные веки. Он не улыбался, напротив, в его мраморном облике застыла сама скорбь. Длинные волосы светлыми прядями ниспадали на его плечи, и ниже, прямо на опущенные, распростёршиеся по каменному полу сломанные белые крылья. Он был настолько красив, что моё сердце замерло от восхищения, и, вместе с тем, от горя, потому что он был пленён. Длинная витиеватая цепь обвивалась вокруг его тела, приковывая к полу. Кандалы на ногах, оковы на руках, ошейник на изящной шее. Я настолько погрузилась в океан сочувствия к нему, что даже не заметила сначала, что он обнажён, а тело его рассекают длинные багровые шрамы. Из бесчисленных ран на его теле струилась кровь. Я смотрела на него, а он смотрел на меня из зазеркалья. Он произнёс всего одно лишь слово, но это слово согрело меня, обняло с головы до пят. Одно лишь огненное слово:  – Эйнулиэ.