Я тебя испорчу

Глава 11

Ноги увязают в снегу, идти тяжеловато. Но я все равно упорно шагаю вперед, не обращая внимания на машину, которая медленно едет возле меня. Вместо этого я смотрю на дорогу, затерявшуюся между тихих сосен.

— Люба, — в который раз зовет меня Платон. — Любовь!

Я упрямо молчу. Дурацкий снег забивается в ботинки, кончики волос покрываются инеем. Но мне все еще жарко. Я все еще горю. Наглые мурашки даже не собираются исчезать с моей кожи!

— До дома мы такими темпами доберемся к вечеру, — доносится до меня скучающий голос Савицкого. — Возможно, кого-нибудь даже уволят…

Его слова вспыхивают тревогой в груди. Но я все равно не хочу садиться к нему в машину. Он наглый, похабный, избалованный идиот! А я… глупая курица. Ведь растаяла от его губ с первой же секунды!

Боже… по телу снова бегут мурашки. Так целоваться просто невозможно. Это какое-то помешательство, которое не дает покоя! И вместо того, чтобы думать о том, что я могу потерять работу, я думаю о том поцелуе. В голове снова и снова появляются воспоминания. Теплые губы, рваное дыхание, прикосновения рук… низ живота горячо сжимается.

«Ты хочешь продолжения» — тихо шепчет внутренний голос, подозрительно похожий на голос Платона.

Зажмурившись, я дергаю рукой, еле сдержавшись, чтобы не отвесить самой себе отрезвляющую пощечину. Да как же… остановить круговорот этих шальных мыслей в голове?! Так и с ума сойти недолго!

— Зайка, а я и не догадывался, что ты такая упрямая, — с напускным удивлением отмечает Савицкий. — Скажи хоть слово, иначе я подумаю, что ты онемела после такого поцелуя.

Вот, прицепился! На миг наклонившись, я зачерпываю горсть снега и швыряю его в окно машины, прямо в Платона.

— Надоел!

Савицкий замирает. На его изумленном лице медленно тают снежинки. Не сдержавшись, я прикрываю рот ладонью и тихо смеюсь – на столько забавно сейчас он выглядит. А ведь пару секунд назад светился самодовольством!

— Ты что… сделала, а? — Платон резко проходится ладонью по мокрому лицу. В его глазах светится недоверие. Прищурившись, он наклоняет голову на бок и смотрит на меня, как на пришельца. — Любовь, тебе смешно? Не пойму, ты смеешься что ли?

Помирая от смеха, я киваю. То ли это уже нервное, то ли я схожу с ума. Мне бы успокоиться, но у меня совсем не получается. Я забываю даже, что еще минуту назад злилась и хотела сбежать.

Дверь машины плавно захлопывается, и я слышу, как скрипит снег, проминаясь под тяжелыми подошвами черных ботинок. Спохватившись, поднимаю взгляд на Платона, который стремительно идет ко мне и широко распахиваю глаза. На губах Савицкого рисуется многообещающая ухмылка, которая не сулит мне ничего хорошего.

— Нет! Платон, не надо! — уже догадываясь, что он собирается сделать, выставляю обе ладони вперед и быстро шагаю назад, прямо в сугроб.

— Что за игры, а? — приближаясь ко мне безжалостной лавиной, интересуется он. — Я ожидал все, что угодно, но не этого. Кто после поцелуя кидается снегом, скажи? По-твоему, это адекватно?

— Я больше не буду! — обещаю я, отступая.

— Это так не работает, — качает головой Савицкий. — Теперь ты просто обязана освежиться. Иди-ка сюда, зайка. Будешь мокрой еще и сверху.

— Что? Нет! — верещу я. — Мне нельзя в таком виде на работу!

Шагнув назад, я проваливаюсь еще глубже в сугроб. Снег безжалостно обжигает щиколотки, забиваясь в ботинки, но сейчас меня волнует совсем не это, а то, что Платон стремительно сокращает дистанцию между нами.

Беспомощно обернувшись на стену леса, я снова смотрю на Савицкого и пытаюсь сделать еще один шаг, но ботинок застревает в сугробе и я, взмахнув руками, теряю равновесие и лечу спиной в снег. Перед глазами мелькают верхушки сосен и синее небо, но потом в мое предплечье резко впиваются пальцы и меня утягивает обратно. Врезавшись в твердое тело Платона, хватаю его за плечи и замираю, почти не дыша.

Он снова слишком близко. Смотрит внимательно, с легкой насмешкой.

— Ты серьезно думала, что я повалю тебя в сугроб? — интересуется Савицкий. Его руки нагло перемещаются на мою талию, но я почему-то игнорирую это. — Ну, нет, Бэмби. Вместо сугроба я обычно использую кровать. Но за свою выходку, — наклонившись ближе, он касается губами моего уха и я судорожно вздыхаю, — ты мне еще ответишь. А сейчас – в машину.

С этими словами он ловко подхватывает меня под ягодицами и я, тихо вскрикнув, огибаю его шею руками.

— Ботинок! — напоминаю ему.

— Ботинок, — со вздохом отзывается он. И, наклонившись вместе со мной, вытаскивает его из сугроба.

Открыв дверь машины, Платон усаживает меня на переднее сидение, вручает ботинок и закрывает дверь. Я смахиваю с ноги остатки снега и обуваюсь. Губы растягиваются в слабой улыбке, давно я не чувствовала себя так беззаботно и радостно. Будто в детство вернулась.

«Опомнись, Люба! Тебя могут уволить!» — тревожно верещит внутренний голос, и мне становится уже не смешно.

Пока я лазила по сугробам и веселилась, совсем забыла о том, что опаздываю! Времени остается в обрез! Я же пообещала Ирине Михайловне, что приеду пораньше, она надеется на меня!

Платон садится за руль, и машина срывается с места. На этот раз мы едем быстро. За окном мелькают все те же сосны, но чуть позже они расступаются, и я вижу знакомые дома.

— Мы же были совсем близко! — не выдержав, возмущаюсь я.

— Ага, — сворачивая на узкую дорогу, невозмутимо отзывается Савицкий. — Геля живет недалеко отсюда.

— Но… но я думала… — лепечу я, пытаясь совладать с эмоциями.

— О чем же, зайка? — на его губах появляется нахальная полуулыбка.

— Я думала, что ехать придется намного дольше! — нахмурив брови, выпаливаю я. — Если бы я знала, что мы совсем рядом, то дошла бы пешком!

— И упустила бы лучший поцелуй в твоей жизни, — невозмутимо парирует Савицкий. — Радуйся, Любовь. Ты получила удовольствие и доехала в тепле.

Я скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь. Он… он… да у меня просто слов нет!

Как только мы подъезжаем к дому, я выхожу из машины и торопливо шагаю к воротам. Я и злюсь, и волнуюсь. Сама не своя. Но при этом мне нужно оставаться спокойной и при виде Ирины Михайловны сделать вид, будто я не целовалась с ее сыном десять минут назад и не лазила по сугробам, пытаясь от него сбежать.

Заскочив в свой домик, я быстро переодеваюсь в униформу, распихиваю щетки и средства для уборки по карманам фартука и, собрав волосы в пучок, направляюсь в дом Савицких. Ирина Михайловна встречает меня в прихожей. Как всегда элегантная и очень красивая.

— Здравствуйте! Я немного опоздала… — сбивчиво тараторю я, разуваясь.

— Да, Платон уже сказал мне, что твой автобус не приехал, — спокойно кивает женщина. — Ничего страшного, время еще есть. Можешь приступать. Начни тогда со столовой.

Хлопнув ресницами, я киваю.

— Хорошо, — уже не тараторю, потому что теперь немного растеряна.

Платон отмазал меня. А я ведь даже не надеялась на это – пока шла к дому, успела придумать кучу оправданий. Из груди рвется вздох облегчения, но я сдерживаю его и остаюсь невозмутимой. Сняв куртку, прохожу мимо Ирины Михайловны и как только сворачиваю за угол, почти сразу сталкиваюсь с Платоном. Он окидывает меня медленным, заинтересованным взглядом и хмыкает.

— И все же эта форма наводит меня на кое-какие фантазии.

— И… на какие же? — почему-то разволновавшись, спрашиваю я.

— Неважно, — оторвав свой нахальный взгляд от моих ключиц, Савицкий цокает языком и снова смотрит мне в глаза. — Если расскажу – работать нормально не сможешь. Удачи.

С этими словами он вальяжно проходит мимо, не забыв дернуть меня за прядку волос. Проводив его опешившим взглядом, я глубоко вздыхаю и приказываю себе успокоиться. Сегодня много дел, мне нужно постараться думать об этом, а не о Платоне. Но пока что совсем не получается.