ШахOFF

Глава 4

Он подошёл к ней, остановился так близко, что мог видеть, как вздрагивают её ресницы от напряжения.

— Моя жизнь, мои дела, мои настоящие счета — останутся за закрытой дверью.

Ты получишь доступ к тому, что я позволю.

К «семейному» счёту.

К официальным бумагам.

Не больше.

Твоя комната будет в восточном крыле.

Моя — в западном.

Мы будем появляться вместе на людях.

Остальное время… ты останешься прислугой.

Просто в более дорогой одежде.

Его взгляд был ледяным, без намёка на будущую близость или доверие.

Её взгляд на секунду сузился.

Она поджала губы.

И посмотрела на человека, который был младше на лет 10, а то и все 15.

Кивнула.

— Есть важное условие.

Ты, — она метнула на Марка суровый взгляд, — не будешь иметь секса ни с кем.

Мой предыдущий брак закончился из-за этого крахом.

Мне.

НИКТО.

Никогда больше не будет изменять.

Требование заставило его на мгновение замереть.

Не потому, что оно было неожиданным.

А из-за той первобытной, почти животной боли, что прорвалась сквозь её жёсткий контроль.

Он увидел в ней не шантажистку.

А израненную женщину.

Для которой это — последняя черта, которую она не позволит переступить.

— Секс, — произнёс он, как бы взвешивая слово, — это не роскошь в моём мире, Лиана.

Это инструмент.

Иногда — награда.

Иногда — оружие.

Иногда — способ получить информацию.

Марк отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд не смягчился.

— Я не буду давать тебе обещаний, которые не смогу сдержать.

Но я дам тебе правило: в этом доме, в наших личных покоях, не будет никого, кроме тебя.

На публике — я буду вести себя как примерный муж.

Всё остальное… останется за пределами этих стен.

И ты не будешь задавать вопросов.

Моё условие.

Единственное, которое я ставлю поверх твоих.

Он повернулся, чтобы снова смотреть на дождь за окном, демонстрируя, что обсуждение окончено.

— Ты требуешь верности?

Получишь её видимость.

И гарантию, что твоя дочь никогда не увидит, как её мать унижают.

Большего я дать не могу.

И не буду.

Она застыла неподвижно, впитывая его слова, как губка впитывает яд.

Её лицо — маска.

Но в глазах бушевала буря.

Он предлагает полумеры.

Компромиссы.

Оставляя себе лазейки.

А она хочет всего.

Или ничего.

Она устала от полуправд.

— Видимость, — горечь в слове, оно казалось даже физически горьким на языке. —

Видимость верности.

Как видимость семьи.

Как видимость уважения.

Всё в моей жизни было видимостью, Марк.

И я сыта по горло.

Лиана сделала шаг вперёд — не к нему, а мимо, к камину.

Взяла в руки кочергу, ту самую, что он бросил.

Вес металла успокаивал дрожь в пальцах.

— Нет.

Твоё условие не принимается.

Лиана повернулась к нему, держа кочергу не как оружие, а как жезл, подтверждающий её слова.

— Никаких «за пределами стен».

Никаких «не задавай вопросов».

Ты хочешь, чтобы я играла роль примерной жены?

Хорошо.

Но тогда я буду ЕЙ.

Настоящей.

Со всеми правами.

Включая право на твою верность телом.

Исключительно.

Или никак.

Её голос не дрожал.

Она смотрела прямо на него, бросая вызов.

Он не двинулся с места.

Только как-то не по-доброму обернулся.

Не спеша.

Как будто время принадлежало ему.

Дождь за окном взревел.

Город погрузился в тьму, будто выключили свет на всём свете.

Только в кабинете — лампа.

Холодный свет.

Он — в полутени.

Она — в центре.

С кочергой в руке.

Не как оружие.

Как символ.

— Ты хочешь быть настоящей женой? — спросил он. —

Не в бумагах.

Не в показухе.

А по-настоящему?

Она не ответила.

Глаза — чёрные, неподвижные.

Ни кивка.

Ни дрожи.

Только тишина, в которой слышно, как капает вода с карниза за окном.

— Тогда знай, — сказал он, — что настоящая жена не просто получает.

Она платит.

Он сделал шаг.

Потом ещё один.

Остановился в метре.

Посмотрел на кочергу.

Потом — в её глаза.

Они сузились.

В них не было ни страха, ни желания.

Была холодная, расчётливая ненависть.

Она поняла его игру.

И подняла ставку.

— Ты не понял, — её голос стал тише, но острее, — я не хочу твоего тела.

Я хочу, чтобы оно было недоступно.

Для всех.

Включая тебя самого.

Брак без секса.

Верность через воздержание.

Ты будешь моим мужем на бумаге.

И будешь жить в этом доме, зная, что ни одна женщина не коснётся тебя.

Никогда.

Потому что если коснётся — я уничтожу тебя.

Не через полицию.

Через твоих же людей.

Через ту самую грязь, в которую ты меня тянешь.

Она наконец опустила кочергу, но не отпустила её, а уперла остриём в пол, как посох.

— Ты говоришь о плате?

Вот она.

Твоя плоть будет твоей клеткой.

Ты будешь лежать в своей огромной постели один.

И вспоминать, как выглядело лицо моего сына, когда ты в него стрелял.

Каждый день.

Каждую ночь.

Это и будет твоей верностью мне.

Марк не моргнул.

Не отступил.

Только на мгновение — на долю секунды — его зрачки дрогнули.

Как у зверя, который впервые видит в охотнике — охотника.

Потом он иронично улыбнулся.

Не губами.

Где-то глубоко внутри.

— Ты сильнее, чем я думал, — сказал он. —

Я не знал, что боль может так долго не у***ь.

Она не ответила.

— Хорошо, — кивнул. —

Ты получишь свой брак.

Без постели.

Без прикосновений.

Без ночей.

Только бумаги.

Только имя.

Только дом.

Он сделал шаг назад.

— Но помни: если ты играешь в войну — ты должна быть готова к потерям.

Я не трону тебя.

Не прикоснусь.

Но я не отменю того, что уже сделал.

Твой сын мёртв.

И никакая холодность, никакая моральная победа не вернёт его.

Лиана стояла без движения.

Затем выдохнула:

— Я не играю.

Я живу и так, как в аду.

И сделаю так, чтобы ты чувствовал каждый день, что этот ад теперь и твой.

Ты понял?

Он кивнул.

Но отвечать не стал.

Она развернулась.

Пошла к двери.

Не оглядываясь.

Когда за ней закрылось, Марк подошёл к окну.

Посмотрел на город.

На тьму.

На отражение своего лица.

За стеклом — тьма, дождь, город, утонувший в собственных тенях.

Он не моргал.

Внутри — не ярость, не злость.

Холод.

Чистый, расчётливый, как лезвие.

Конечно, он не собирался выполнять это дурацкое условие.

Ни секунды.

Ни дня.

Ни ночи.

«Верность через воздержание»?

Смешно.

Она думает, что может превратить его тело в тюрьму?

Он — не монах.

Не кастрированный пёс.

Он — босс.

А боссы не живут по правилам, которые диктуют им вдовы с кочергой в руках.

Он усмехнулся.

Ехидно.

Беззвучно.

«Мало ли кто чего хочет», — подумал он.

Женщины приходят.

Женщины уходят.

Кто-то шантажирует.

Кто-то плачет.

Кто-то угрожает.

А он — остаётся.

Потому что знает: всё можно купить.

Всё можно сломать.

Всё можно спрятать.

И бумага?

Она думает, что брак — это цепь?

Да он разорвёт её одной подписью.

Юристы, суды, фиктивные разводы — всё это у него на автопилоте.

А пока — пусть играет в «жену».

Пусть носит платья, которые ей дадут.

Пусть сидит в восточном крыле, как птица в клетке с золотыми прутьями.

«Посмотрим, у кого что выйдет», — подумал он.

Она не образована.

Да.

Школа — провинция.

Университет — не окончила.

Работала медсестрой.

Развод.

Сын.

Потеряла.

Горе — её единственная степень.

Он — знает.

Всё.

Каждая строчка в папке «Лиана. Прошлое» — как открытая книга.

Она думает, что скрывает ненависть?

Он видит — она кричит ею с каждым взглядом.

Но ненависть — это слабость.

Она вскормлена болью.

А боль — управляема.

Можно дать надежду.

Можно отнять.

Можно превратить в зависимость.

Он уже видел, как это будет.

Сначала — упрямство.

Потом — усталость.

Потом — сомнение.

А потом — ошибка.

Одна.

Маленькая.

И он войдёт.

Он не тронет её?

Пусть верит.

Пусть думает, что победила.

Пусть диктует свои правила.

Он даст ей иллюзию власти, пока не найдёт, что её ломает.

Может, это будет фото сына.

Может — письмо, которое он прикажет подделать: «Мама, прости, я жив».

Может — просто ночь, когда она сорвётся.

И тогда — он будет рядом.

Не как враг.

Как спаситель.

А потом — всё пойдёт по-старому.

Только теперь она будет думать, что это — её выбор.

Он медленно отошёл от окна.

Подошёл к столу.

Открыл ящик.

Достал сигару.

Не закурил.

Просто покрутил в пальцах.

— Посмотрим, — прошептал он. —

Посмотрим, кто кого сломает.

Он улыбнулся.

На этот раз — глазами.

Потому что настоящая война только начиналась.

А он — любил, когда игра шла вслепую.