ШахOFF

Глава 2

— Ты ответишь за всё — её голос был не криком, а низким, хриплым шипением, вырвавшимся из самой глубины, где смешались боль и ненависть.

Рука женщины взметнулась не для удара — она вцепилась в свитер Марка.

Ткань натянулась под её пальцами, суставы побелели.

Она притянула его к себе.

Их лица теперь разделяли сантиметры.

— Не пулей.

Не быстро.

Ты будешь отвечать каждым своим утренним пробуждением в этом доме, который теперь будет пахнуть им.

Будешь давиться, глядя на меня за завтраком.

Ты будешь отвечать в своей постели, в тишине, когда останешься один со своими мыслями.

Я буду твоей тенью.

Призраком.

И я буду ждать, клянусь тебе.

Ждать, когда в твоих глазах появится та же пустота, что сейчас в его.

Она выдохнула проклинающие слова ему прямо в губы, её дыхание вырывалось горячим, резким выдохом.

Ответное движение Марка было резким, безжалостным, но не грубым.

Он не оттолкнул её, а сбросил — как сбрасывают назойливую ветку с плеча.

Её пальцы разжались.

Она отшатнулась на шаг, но не упала, сохранив звериное равновесие.

Марк выпрямился во весь рост.

Его тень накрыла её.

— Злость, — его молодой голос стал ледяным, ровным, без тени удивления, — дешёвая валюта.

Её хватит на неделю.

Может, на месяц.

Потом придёт пустота.

Потом — страх.

Потом — понимание.

Он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить ещё на шаг — ближе к телу сына.

Марк наблюдал, как она стоит, сжавшись, над телом.

Его мысли работали холодно и расчётливо, как детали в отлаженном механизме.

Полиция.

Её слова против его.

Но она не была просто истеричкой — в её глазах была опасная, хрустальная жесткость.

Она слышала выстрел.

Видела пистолет в его руке.

Видела тело.

Этого достаточно для начала расследования, которого ему сейчас не нужно.

Слишком много врагов ждали малейшей трещины в его обороне.

— Полиция поверит матери… — не произнёс он вслух, не обращаясь к ней, а скорее констатируя факт для самого себя.

Его взгляд скользнул по её силуэту.

Особенно если эта мать придёт к ним с глазами, полными правды, и руками, испачканными в крови сына.

Особенно если за её спиной начнут всплывать имена… старые имена.

Марк задумчиво подошёл к столу, убрал оружие в ящик, щёлкнул замком.

Звук был громким в тишине.

— У меня, Лиана, действительно много врагов.

Но знаешь, что их объединяет? — Он повернулся к ней, оперся о край стола. —

Они все боятся одного: беспорядка.

А ты… ты сейчас — чистейший хаос.

Непредсказуемый.

Удобный для них.

Опасный для меня.

Чего ты хочешь?

Она подняла на него полные слёз глаза.

Обычная женщина.

Трудяга.

Горничная из неё была хорошей.

Лиана числилась трудолюбивой, расторопной и аккуратной.

Марк требовал всегда много.

Но сейчас на коленях у тела непутёвого сына стояла мать.

Растрёпанная, постаревшая от горя, несчастная и несчастливая.

Жизнь никогда к ней не была добра.

Слёзы наконец прорвались, но не истеричным потоком, а тихими, тяжёлыми каплями, оставляющими тёмные следы на щеках, смешиваясь с пылью и пеплом.

Вся её выстроенная годами оболочка служанки — аккуратной, незаметной, трудолюбивой — треснула и осыпалась, обнажив сырую, дрожащую от боли плоть.

Она не пыталась вытереть слёзы.

— Я хочу… — голос сорвался, стал тонким, детским, полным той самой беспомощности, которую она так тщательно хоронила. —

Я хочу, чтобы он дышал.

Чтобы он встал.

Чтобы он был жив.

Это всё, что я хочу.

А ты можешь только убивать.

Ты можешь только отнимать.

Обхватила себя руками, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки.

Её взгляд упал на лицо сына, и её снова затрясло от беззвучных рыданий.

— Ты спрашиваешь, чего я хочу от тебя?

Ничего.

Ты мне ничего не дашь.

Ты не вернёшь его.

Ты даже не скажешь, что сожалеешь.

Потому что не сожалеешь.

Ты просто… стоишь там.

И смотришь.

Как на сломанную вещь.

— Он вошёл с ножом, — отозвался Марк строгим голосом, почти басовым — как удар колокола в пустой церкви. —

Я защищал свой дом.

— А я? — спросила она. —

Я тоже вошла с ножом?

Я тоже хотела у***ь?

Она подошла ближе.

— Я — мать.

Я — свидетель.

Я стояла у двери.

Я слышала твой выстрел.

Видела, как он упал.

Она посмотрела прямо ему в глаза.

— Если я пойду в полицию — тебе не спасти ни связи, ни деньги.

Меня не купят.

Не запугают.

Я уже мертва.

Но моя дочь — жива.

И ради неё я сделаю так, что ты сгниёшь в тюрьме.

Марк стоял.

Не шевелился.

Но впервые за долгие годы он посчитал.

Не патроны.

Не врагов.

Последствия.

Он знал, что она не блефует.

Знал, что мать, лишённая сына, — страшнее любого врага.

Она не боится боли.

Она уже в ней.

Она — часть боли.

— Ты хочешь денег?

— Нет, — сказала она.

— Хочешь квартиру? Работу?

— Нет.

— Тогда чего?

Она посмотрела на тело.

Плечи её сжались.

Но голос — не дрогнул.

— Я хочу, чтобы ты женился на мне.

Тишина в кабинете стала ядерной, физически ощутимой, как вода на глубине.

Слова повисли в воздухе — абсурдные, невозможные, переворачивающие всё с ног на голову.

Марк не моргнул.

Его логический ум, только что просчитывавший тюремные сроки и подкуп следователей, на секунду дал сбой.

Он смотрел на неё — на эту маленькую, сломленную женщину лет сорока в чёрном, стоящую в луже крови её сына — и требовавшую… этого.

— Что? — одно слово вырвалось у него, лишённое всякой интонации, глухое.

Лиана не отвела взгляда.

В её глазах не было безумия.

Только стылая, отточенная до бритвенной остроты решимость.

— Шесть лет, — продолжила она, и каждый звук был как удар гвоздём. —

Брак.

Настоящий.

В ЗАГСе.

Со всеми бумагами.

Без измен.

Ты даёшь мне своё имя.

Свой статус.

Полный доступ к твоим финансам.

Десять миллионов на отдельный счёт в течение первой недели.

И неприкосновенность для моей дочери.

Навсегда.

Она сделала шаг через тело, подошла так близко, что могла видеть каждую пору на его лице, каждый след усталости.

— Ты отнял у меня сына.

Ты отдашь мне всё, что у тебя есть.

Не как хозяин служанке.

Как муж жене.

— Зачем?

— Чтобы я не была свидетелем.

Чтобы я стала твоей женой.

Чтобы никто не стал слушать, что говорит «жена Марка Шахова».

Она вглядывалась, пыталась читать с его лица… не понимала его…

— Ты убьёшь меня? Уволишь? Угрожать бесполезно.

Я уже мертва.

Но дочь моя — жива.

Она сделала паузу.

— А ты — не хочешь, чтобы вся Москва знала, как ты расстрелял мальчика у камина.

Она улыбнулась — без радости.

— Я — твой единственный шанс остаться чистым.

Марк смотрел на неё.

И впервые за двадцать шесть лет почувствовал:

он не контролирует ситуацию.

Он в ней.

И это — хуже, чем страх.

— Ты шантажируешь меня.

Меня?

Марка Шахова?

— Да, — выдохнула она. —

Я шантажирую.

— А если я откажусь?

— Тогда я иду в полицию.

Прямо сейчас.