Лугальзагесси, царь Шумера

11

Царь Лугальзагесси ехал по безводной пустыне около двух часов, пока вдалеке не показались стены родного города. Пришпорив усталого коня, чьи бока лоснились от пота, мужчина понесся галопом к воротам, желая застать хоть кого-нибудь из военачальников. К счастью, ему навстречу в окружении двадцати солдат ехал Сурру-Или, широкими глазами глядя на царя. Лугальзагесси устало спрыгнул на землю и обнял друга, который вот уже несколько часов разыскивал его по всей округе.

- Мой повелитель, мы так испугались? Где ты был? – горячо спросил Сурру-Или, взяв вороного коня под уздцы.

- Мне пришлось долго бродить по пустыне за оазисом. Я не мог найти дорогу и потому провел в гостях у бедуинов.

- Ты общался с этими дикарями? Неужели ты так не дорожишь своей драгоценной жизнью?!

- Успокойся, друг мой. Бедуины не такие уж и дикари, как мы их считаем. Если бы не они, мне пришлось бы ночевать в пустыне на голых камнях, и кто знал, смогли бы вы найти меня или нет? И этот прекрасный конь – подарок их шейха, который и указал мне более короткий путь.

Лугальзагесси устало протер глаза, которые покраснели от горячего песка и усталости. Сурру-Или приказал страже приготовить паланкин, но царь отрицательно покачал головой, не желая уподобляться изнеженным сановникам, проводящие все время со своими женами и наложницами. Лугальзагесси презирал этих мужчин, никогда не держащих ничего кроме ножа и вилки. Разве таким должен быть настоящий мужчина? Нет, он должен быть воином, способным долгое время обходиться без еды и сна, умеющего метко попасть в цель из лука и разбить врага. Ну ничего, он, царь Уммы, еще заставит этих толстопузых женолюбов испытать радость победы, почувствовать на теле жар вражеской крови и стойко перенести длительные переходы, обходясь лишь финиками да водой!

Сурру-Или посмотрел в лицо друга и тихо спросил:

- С тобой все в порядке?

Лугальзагесси очнулся от своих раздумий и твердым, на сколько хватило сил, голосом проговорил:

- Я хорошо себя чувствую, но мне просто необходимо принять ванну и увидеть Нанисту.

Глашатай царской воли первым умчался во дворец с приказом повелителя. Слуги тут же принялись набирать горячей воды в маленький бассейн, готовить притирания и чистую одежду. Когда Лугальзагесси после душного воздуха улицы ступил на холодные каменные плиты пола, то почувствовал нестерпимое блаженство лишь от этого прикосновения. Ступни, растертые до красноты, перестали болеть, а почерневшее от солнца тело блаженно легло в ванну. Сладкий запах ароматических масел и притираний слились в воздухе с запахом фимиама и смолы, которые зажгли рабы в курильницах в честь прибытия царя.

Когда Лугальзагесси был облачен в длинную ночную рубашку из тончайшего полотна, он отдал приказ слугам убрать в ванной и приготовить ему постель:

- Я буду почивать на ложе. Никто не смеет будить меня раньше восхода солнца!

Все поклонились в знак покорности и отвели царя в большую спальню с двойным рядом колонн, между которыми на постаменте возвышалась кровать под золотистым пологом, прикрепленном к столбам в виде хищных птиц. Лугальзагесси растянулся на широкой постели и блаженно потянулся. Прохладный ветерок южной ночи освежал комнату, наполняя ее ароматом дивных цветов. Смежив веки, царь крепко заснул, даже не зная, что в это время ребенок, спавший во чреве его супруги, решил родиться на свет в эту тихую ночь.

Схватки начались ближе к полуночи и продолжались почти до утра. Рабыни, служанки и повитухи столпились в комнате Нанисты, стараясь облегчить ее боль целебными травами, которые воскуряли одну за другой две жрицы. Царица металась по кровати, царапая от боли свое красивое лицо. Несколько женщин протерли ее щеки прохладной водой и дали понюхать какой-то цветок, который сразу подействовал на царицу. Закрыв глаза, Наниста успокоилась и пролежала в полудреме около часа. Но постепенно схватки усилились и уже ничто не спасало от нестерпимой боли.

- Почему ребенок не хочет выйти на свет? – кричала измученная царица, кусая край подушки.

- Подожди, повелительница, ребенок скоро родится в назначенный час, - успокаивала ее повитуха, сидевшая все время у изголовья венценосной красавицы.

Прошло еще довольно долгое время. Звезды постепенно померкли, а небо стало светлеть каждую минуту. Лугальзагесси мирно спал на своем ложе, как вдруг он вскочил от истошного детского крика, раздавшегося по всему коридору. Топом множества ног к покоям царицы, казалось, никогда не прекратится. Царь медленно встал с постели и босиком, без мантии, в одной ночной рубахе ринулся в комнату к Нанисте, которая только что произвела на свет ребенка, чудесную девочку с красивыми карими глазами и черными волосиками. Лугальзагесси нервно растолкал слуг, толпившихся у дверей, и увидев супругу, которая полулежала на подушках и кормила грудью новорожденную принцессу, протянул к ней руки. При взоре на красивую женщину, кормившую грудью дочь, у Лугальзагесси на глазах выступили слезы, комок рыданий подкатил к горлу, сдавив его. Но властитель Уммы мужественно сдержал себя, дабы не расплакаться перед сотней слуг и рабов, а только лишь сел на ложе рядом с Нанистой, и погладил ее по длинным шелковистым волосам. Наниста улыбнулась измученной, уставшей улыбкой и сказала:

- Дочь.

- Дочь… - повторил Лугальзагесси отрешенным голосом, словно все его надежды разбились в единый миг.

- Прости меня, царственный супруг мой, что не родила тебе сына. Но, молю тебя, прими дочь, чтобы она стала отрадой для очей твоих.

Царь ласково прикоснулся к мягким волосенкам дочери, которая уже мирно посапывала на руках матери, и ответил:

- Тебе не о чем беспокоиться, Наниста. Этот ребенок желанен для меня. Я назову ее Нинея, и пусть она будет достойной будущей царицей всей Шумерии.

Ребенка унесла няня в другую комнату, где была приготовлена детская люлька, обшитая китайским шелком и украшена драгоценными камнями, которые светились при свете солнечных лучей. Бело-золотистый полог с вышитым на нем звездами спасал принцессу от назойливых комаров и москитов, которые были наиболее агрессивные в это время годя.

Оставшись наедине, царственная чета могла насладиться покоем и тишиной. Наниста прижалась к мужу и сказала:

- Я боялась, что ты рассердишься на меня и прогонишь, как делают все мужчины, ожидающие наследника.

- Я не такой как другие. Для меня невозможно изгнать любимую женщину и своего ребенка, кто плоть от плоти моей.

- Я рожу тебе сыновей.

- Я всегда буду любить тебя не зависимо от того, родишь ты мне наследника или нет. Если сына у меня так и не будет, то на престол сядет Нинея.

- Женщина будет править государством? – воскликнула Наниста, ибо еще ни разу за всю историю шумерского народа ни одна женщина не имела править наравне с мужчиной.

- Если она унаследует волевой характер, почему бы и нет? Разве женщина хуже мужчины?

- Да… но что скажут жрецы? Ведь только с их соизволения можно ручаться за трон.

- Государственные дела этих святош никак не касаются. Их дело – возносить молитвы богам и свершать жертвоприношения. Я еще покажу им, как лезть в политику. Каждого жреца, осмеявшего оспаривать волю царя, я посажу на кол.

Наниста широко раскрытыми глазами посмотрела на мужа и в ее взгляде он прочитал укор и страх одновременно. Чтобы рассеять ее подозрения, царь продолжил:

- Я сказал, если… Хотя сейчас, когда я ступил на престол, жрецы уже не так рьяно отстаивают свое право решать государственные вопросы. Надеюсь, не дойдет до кровопролития.

- Супруг мой, - ответила царица, вся поддавшись вперед, - ты же знаешь, что проливать кровь священнослужителя – грех, боги покарают преступника за это деяние.

- Боги, которых выдумали сами жрецы, ничего не могут: ни покарать, ни помиловать. Если хочешь знать правду, так я скажу: все эти обряды с жертвоприношениями и приношения даров богам выдумали сами жрецы, дабы пополнять свою сокровищницу, которая и так уже ломится от золота, серебра, драгоценных камней, черного дерева и благовонных смол. Богатство храмов превосходит царские сокровища, вот почему я не верю в существование богов. Но не думай, будто во мне нет веры совсем, нет, во мне есть вера, и вера эта кроется в единстве нашего народа, в могуществе и непобедимости армии. Только с помощью единения и армии мы сможем достичь высот и покорить соседние народы и племена. Но пока цари возносят хвалу богам и одаривают храмы драгоценностями в то время, как солдаты в казармах прозябают в нищете, мы никогда не победим, никогда. Вот почему я собирал все сокровища, все драгоценности, дабы построить новые казармы, выковать как можно больше оружия, закупить у бедуинов арабских скакунов, смастерить боевые колесницы. Сейчас в армии наметились изменения: солдаты тренируются целыми днями, казармы хорошо обустроены, все военные вдоволь едят белый хлеб и мясо. Нет ни дня, чтобы не пришел ни один новобранец. Теперь солдаты сыты, обуты и готовы прямо сейчас ринуться в бой. В кузнецах трудятся тысячи кузнецов, ранее влачившие жалкое существование. Теперь же у них есть деньги на то, чтобы прокормить свои семьи. Народ доволен, хоть мне и пришлось повысить налоги. Но я не жалею ни денег, ни сил на благое дело.

- Что ты хочешь делать? Покорить все города Шумерии и стать единовластным правителем?

- Да. Ради нашего народа, и ради тебя и дочери.

- Но ты же сказал, что хочешь потратить все силы на благое дело? А разве война – есть благо?

- Ты женщина, вот и рассуждаешь так. Любой муж, способный держать меч, разделил бы со мной мое мнение.

- Я лишь боюсь за тебя. Ведь кто, кроме богов знает, чем закончится война: твоей победой или твоим поражением. Ибо если убьют тебя, я не смогу жить дальше, не хочу стать одной из жен кого-нибудь из царей.

- Я даю тебе слово, Наниста, что одержу победу над всеми врагами и выстрою для и наших детей золотой дворец, который превзойдет по красоте все дворцы в мире, и память о нас навсегда останется в истории человечества.

- Я буду молиться, чтобы боги даровали тебе победу, супруг мой.

- Я даю тебе слово.

Наниста широко улыбнулась своей обворожительной улыбкой, сводившей с ума всех мужчин дворца. В полумраке блеснули ее ровные белые зубы словно жемчуга, которые собирают со дна морских глубин. Лугальзагесси взглянул в лицо жены: темные тени ярко отражались на ее бледном лице, уставшие глаза больше не блестели живым огнем, и царь понял, что царице нужен покой после тяжелой бессонной ночи. Большой рукой он провел по ее темно-каштановым волосам и прошептал:

- Прости, любимая. Я вижу, что ты устала и тебе нужен сон после разрешения от бремени. Ложись спать, отдохни.

Он сам лично укрыл Нанисту пуховым одеялом и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь. В коридоре никого не было, было слышно лишь потрескивание факелов, горящих на стене. Лугальзагесси прошел в соседнюю комнату и увидел по середине люльку, закрытую от остального мира длинным золотистым пологом. Няня мирно посапывала на стуле, облокотившись головой о руку. Женщина даже не проснулась, когда царь прошел мимо нее и, откинув полог, внимательно посмотрел в лицо спящей малышки, которая крепко спала, раскинув маленькие ручки. Лугальзагесси провел кончиком указательного пальца по черным пушистым волосенкам, которые блестели при неярком свете солнечных лучей. Вдруг Нинея закряхтела и проснулась. Почмокав губками, девочка скривила личико и громко заплакала. Царь боязливо, неуверенными руками, взял дочь на руки и стал качать ее туда-сюда. Малютка перестала плакать, но все еще всхлипывала. Лугальзагесси широко улыбнулся ей и сказал:

- Я рад тебе, дочь моя. Будь отрадой глаз моих и достойной моей преемницей.

 Нинея громко закричала и закашляла. В этот момент проснулась няня, которая с про сони не понимая ничего, попыталась выхватить плачущего ребенка из рук царя. Лугальзагесси с силой оттолкнул женщину и громко прокричал:

- Что же ты, дармоедка, спала в то время, как Нинея проснулась? На кол посажу!

Испуганная няня, хлопая глазами, упала на колени и коснулась лбом холодного пола, на котором был нарисован орнамент в виде сплетающихся цветов. Царь с укором посмотрел на нее сверху вниз и сказал уже более ровным голосом:

- Твой повелитель на сей раз прощает тебя. Но в следующий раз не жди от меня пощады. Ты приставлена к моей дочери, дабы охранять ее сон. Ее жизнь – в твоих руках. А что я увидел? Ты спала так крепко, что я без труда прошел мимо тебя и взял дочь на руки. А если бы это был кто-нибудь из недругов? Ты понимаешь, что наделала?

- Прости меня, великий царь, - ответила женщина, дрожа всем телом, - я буду день и ночь охранять покой царственной дочери. Я сделаю все, что ты прикажешь, только пощади меня, прошу.

Няня поцеловала край царской сандалии и медленно поднялась с колен, когда Лугальзагесси дал ей прощение. Нинея уже успокоилась и молча засыпала на могучих руках своего отца, который решил обагрить кровью шумерскую землю между двумя реками, дабы расширить границы своего царства до последнего предела.

Царь передал принцессу в руки няни и тихо, чтобы не разбудить малышку, сказал:

- Сейчас царственная супруга почивает на ложе, ибо очень устала после бессонной ночи. Никому не входить в ее покои, дабы не потревожить ее сон. Если принцесса Нинея захочет есть, найди во дворце кормилицу для нее.

- Я исполню все, что ты сказал мне, повелитель. Да хранят тебя боги в этой жизни и последующей. Да даруют они тебе все блага мира, чтобы ты мог наслаждаться ими.

- Да помогут тебе боги тоже, - проговорил Лугальзагесси и вышел из комнаты, решив для себя, что царственному мужу не подобает долго находиться среди детей, ибо долг его – повелевать всем народом и вести непобедимую армию на врага.