Новейшая история. Барс

Барс.   Роман   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ   МАРТЫШКА ЕСТ БАНАНЫ   И всюду страсти роковые. И от судеб защиты нет. А. С. Пушкин   Глава 1 На железнодорожную станцию провинциального города А..., лениво постукивая по стыкам, вползал пассажирский поезд. Вокзальная жизнь оживилась. Из ремонтного ангара вышли трое мужчин в зага­женной спецодежде и с какими-то железками в ру­ках; по платформе забегали представители дикой торговли, с надеждой взирая на проводниц, которые всем своим неприступным видом демонстрировали принадлежность к государственной службе; не­сколько пассажиров, волоча за собой вещи, мчались по платформе, выискивая глазами нужный вагон; хриплый голос динамика провозгласил, что стоянка поезда три минуты, и добавил еще что-то неразбор­чивое. Тепловоз коротко и резко гуднул, заставив вздрогнуть находящихся на перроне. Поезд смачно лязгнул и встал, охваченный мелкой судорогой и скрипом тормозов. Возле вагонов сразу же заснова­ли бабульки, пытаясь продать едва продравшим глаза пассажирам всякую домашнюю снедь: варе­ную картошку, соленые огурцы, сушеную рыбу; из подтащенной к самому вагону тележки невзрачного вида мужичонка бойко торговал пивом; проводницы вышли на платформу и, поеживаясь от холода, про­веряли билеты. Жизнь шла своим чередом, и никто не обратил внимания на двух сошедших с поезда пассажиров, для которых именно этот город был конечной станцией: женщину среднего возраста в вы­горевшем синем плаще с древним саквояжем в ру­ках и парня лет двадцати с небольшим. На нем лад­но сидел военный бушлат защитного цвета с маскировочными пятнами, обтягивающие его ноги джинсы, еще новые, необтертые, видно недавно куп­ленные, были заправлены в высокие ботинки де­сантного образца, а на голове угнездилась вязаная черная шапочка, никак не гармонирующая с осталь­ной экипировкой. Если бы действие происходило на каком-нибудь московском вокзале, то парня моментально зацепи­ла бы милиция для выяснения личности, оценив профессиональным взглядом то ли вещмешок, то ли сидор, болтающийся у него за плечами, как у бом­жа-беженца или выходца из зоны, отбарабанившего свой срок. Но провинция более терпима к одежде, впрочем, как и ко всему остальному, да и вернулся парень домой, отслужив несколько затянувшуюся срочную службу в одной из горячих точек. Звали его Брагин Артем Сергеевич. Оглядев перрон и примыкающую к нему пло­щадь, Артем Брагин криво усмехнулся: «Цветов и духового оркестра не намечается. Да и кто знает, что я приехал». Немного постояв в раздумье, он дви­нулся в сторону вокзала шаркающей, небрежной по­ходкой, время от времени зыркая по сторонам. С женской точки зрения, Артем имел самую что ни на есть привлекательную внешность: правильные черты лица, густые, темные, коротко стриженные во­лосы и обезоруживающую белозубую улыбку. Ну прямо красавчик с журнальной обложки. Это если не смотреть в глаза. А они скрывали в себе беспо­щадную, пружинистую силу, готовность к немедлен­ным действиям и излучали опасность, одновременно ожидая ее. Были на это причины, ох были! «Автобуса наверняка не дождешься — вряд ли что изменилось за это время, а пешком до дома ми­нут сорок пилить. Пожрать бы не мешало на всякий случай». Брагин уставился на ларек, расположившися на месте старого станционного буфета и тор­гующий всем подряд. Оглянувшись в тоске по сторонам, он внезапно обнаружил вывеску «Кафе-бистро». Когда-то за этой дверью, на которой всегда висел огромный ржавый замок, находился склад, за­иленный всякой вокзальной рухлядью. Кафе было небольшим, традиционная забегаловка с тремя стоячими столиками, прилавком, половину которого занимала застекленная шурина, демонстрирующая скудное меню. Брагин посмотрел на тарелочки со сморщенными словно от негодования сосисками под модным названием «хот-дог», мизерной порцией пельменей и странными овощами рыжего цвета, именуемыми в ценнике «соленые огурцы из банки». «Какая разница, откуда они достали эти чертовы огурцы, да хоть из ж...» — подумал он и поднял глаза на девицу, стоящую за прилавком: в ярко-красном сарафанчике, надетом на белую блузку с широкими рукавами, с фонтаном рыжих волос, она выглядела очаровательно и смотрела дерзким и одновременно притягивающим взглядом. — Мне двойную порцию пельменей и чаю, — по­просил Брагин, подумав при этом, что неплохо было бы взглянуть на ноги этой красотки. Однако девуш­ка взирала на него своими выразительными зелены­ми глазами, как будто не слышала заказа клиен­та. — Мне двойную пор... — скороговоркой продол­жил     Брагин,    но    был     прерван    неожиданным возгласом: — Артем Брагин! Ты вернулся наконец-то. Ведь должен был еще весной... — А ты-то откуда знаешь? Откуда ты вообще ме­ня знаешь? Да и кто ты такая? — Голос Артема не предвещал ничего хорошего, глаза его смотрели не­добро. —  Я... Я — Галя. Мы с тобой в одной школе учи­лись. Я еще тебе любовное письмо писала. — Она была очень трогательна в своем испуге. Взгляд Брагина потеплел. В школе он не замечал учеников младших классов, они его мало интересовали. Но эту девочку запомнил — она постоянно крутилась возле него на переменах, таращила свои огромные глазищи, а потом, перед самым выпуском ему пришло любовное послание на пяти листах типа «я Вам пишу — чего же боле...». Он тогда так и не понял от кого, письмо было без подписи. — Так это твое письмо? Ты же была совсем ма­ленькой, а сейчас... сейчас очень сильно изменилась. Ну и как? Любовь иссякла? —  Нет, не иссякла. Я тебя все это время жда­ла, — медленно, как бы подбирая слова, ответила Галя,   обволакивая   Брагина   дымчатым,   зовущим взглядом искушенной женщины. Тот несколько смешался, не зная, как дальше се­бя вести, и невнятно пробормотал: —  Разберемся постепенно. Девушка внезапно встрепенулась и весело пред­ложила: — Артем, может, водочки выпьешь с дорожки, за встречу? — и указала на полку с весьма широким ассортиментом горячительных напитков. —  Бабок нет, — буркнул Брагин. — Артем, да ты что! Я угощаю. Я с тобой тоже немного выпью. Это же наше семейное кафе, хозя­ин — барин! Тебе сколько? Какой? —  Полстакана. А какой — сама выбери. И еще дай парочку тех, что из банки. Сама, что ли, со­лишь? —  Нет, это тетя Паня. Галя включила микроволновую печь, сунула туда тарелку с пельменями, потом открыла холодильник, и через пару минут на большом блюде, выставлен­ном на столик за прилавком, лежала нарезанная толстыми ломтями ветчина, горка соленых огурцов, помидор, сваренные вкрутую яйца. — Артем, закрой входную дверь на щеколду, — произнесла   девушка   тем   голосом,  от   которого  у мужчин холодеет и деревенеет спина, при этом лов­ко  разлив  водку  по стаканам: себе  на донышко, а Брагину — как тот просил. «Странная она какая-то, — подумал Артем. — Вспомнила школьную любовь. Шутит, что ли? Чуд­но!» Впрочем, голод быстро вытеснил из его головы досужие мысли, и он принялся опустошать тарелки. Галя с удовольствием смотрела, как Брагин по­глощает пищу, и думала о том, что мечты иногда сбываются. Она уже давно рисовала и лелеяла эту воображаемую картину, ставшую реальностью, про­думывала ее до деталей, до мелочей: как он войдет, что она скажет, как она будет его кормить... — Как тебя найти? — неожиданно спросил Бра­гин, проглотив все, что было на столе. — Хотя это дурацкий вопрос. Я тебя найду здесь. — Он встал и, не прощаясь, вышел. На улице было солнечно, но грязно, видно, от не­давно прошедшего дождя. Брагин двинулся напря­мик, утопая в слякоти, смешанной с осенними листь­ями. Стоял октябрь, источая остатки бабьего лета... Осень давала себя знать. И хотя заблудился еще какой-то куст, ненароком сохранивший зеленые листья, все в основном было желтое и опавшее. По­хмелье лета, завершение природного цикла. Брагин домесил грязь до улицы Ленина, где был асфальт, и двинулся по ней, с интересом поглядывая по сторонам. Ничего не изменилось в этом городе: те же дома, те же деревья, детская площадка, возве­денная когда-то неким энтузиастом, сейчас разорен­ная. А вот школа, трехэтажное здание из кирпича. «Зайти, что ли?» — подумал Брагин, но не решился. Не хотелось почему-то. Он посмотрел на свои заля­панные ботинки, нашел лужу и зачем-то вымыл их, хотя грязи впереди хватало. Подошел какой-то не­бритый и неухоженный мужик, попросил спичек. Спички у Артема были, и он дал, глядя на дрожащие прикуривающие руки. «Похмелиться бы ему», — подумал он. Зашел в магазин «Продукты»: все есть, полный набор, не то что в той проклятой республике, только денег нет. Пошел дальше. Вот и гостиница, а за ней сквер, дерево с дуплом, которое служило общественным туалетом, — туда все мочи- лись. От теннисного стола остались одни столбики. Спер, видно, кто-то фанеру. Артем вспоминал доармейские события, и все, что тогда казалось ему важ­ным, как-то измельчало, поблекло. Вот хотя бы этот стол. Сколько на нем всего происходило — днем па­цаны играли в настольный теннис, а вечером прихо­дили старшие, приносили выпить, резались в очко и прочие азартные игры. Но стола уже не было. Оста­лась лишь статуя волейболистки, которая вечно по­давала мяч, несмотря на то что какой-то местный вандал отбил ей ногу и вместо нее торчала арматурина. Проходя через сквер, Брагин вдруг заметил неле­пую согбенную фигуру в телогрейке, снующую возле гостиницы.  «Басалек! Он еще жив?  Вот отродье!» — Басалек, поди сюда. — Брагин сел на пенек, оставшийся от разграбленного теннисного стола. — Не бойся, это я, Темка Брагин. Не узнал, что ли? Иди сюда — поговорим. Басалек работал кочегаром в гостинице и был достаточно известной личностью в районе. Это был ровесник отца, его уличный соратник детских хули­ганских лет. Отец говорил, что он лихо подрезал в очко и классно играл на гитаре, за что его привеча­ли бабы. Но жизнь цепляет и подсекает: Басалек спился вином, женщины его разлюбили, друзья за­были, а он заякорился на должности кочегара в гос­тинице, в постоянном подпитии выполняя свои не­мудреные обязанности. И самое примечательное со­стояло в том, что никто не знал его настоящего имени и фамилии. Басалек и Басалек. — О, Темка, ты вернулся. Как служилось? — По­дошедший кочегар улыбнулся, обнажив гнилые зу­бы. — Ну ты здоровый стал! —  Как дела, Басалек? Что в городе? — А чего тебя интересует? — Да так... Кто, зачем, где и почему — вот и все. — Директора текстильной фабрики убили, сейчас новый, — сказал Басалек, как будто изложил прогноз погоды, —  Красавченко. Не поделили  что-то. Мэра нового выбрали... —  Как твой брат Борька рыжий поживает? —  Борька помер. Повесился по пьянке. Мы его месяц   назад  схоронили.   Давай   помянем   братца. Дай на бутылку. — Басалек вопрошающе смотрел на Брагина, призывая к действию. Артем порылся в кармане и вынул несколько смятых купюр: — На, сбегай. Тут должно хватить. Басалек обернулся быстро с раздобытым где-то стаканом, профессиональным движением свернул кепку с бутылки и налил. Брагин резко выпил и за­жевал хлебом, тоже невесть откуда взявшимся, — мертвые требовали уважения. Потом выпил Баса­лек, крякнул и закашлялся. Брагин взглянул на здание гостиницы, на стайку иномарок, стоящих у входа, и спросил: — А эти машины откуда? Разбогатели, что ли? — Это крутые гуляют. — Басалек налил еще и предложил Брагину. Тот отказался, и Басалек выпил сам, медленно закурил и настроился на даль­нейшую беседу. — А кто здесь самый крутой? — поинтересовался Брагин. —  Вроде бы Мормон, а так бог его знает. От него со всех дань собирают. Козлы поганые! — Не знаю я такого. Он что, не местный? — Да, не наш. Из зоны пришел — всю власть взял. Ты будешь? — И, получив отрицательный от­вет, Басалек глотнул прямо из горлышка, занюхал хлебом и утерся сальным рукавом. — Ну чего, Тем­ка, куда подашься? —  Пока не знаю, но придумаю. — Брагину уже хотелось домой. — Ладно, Басалек, я пошел. Пере­давай привет всем, кого увидишь. Артем поднялся и двинулся по направлению к дому. Вот сад, яблони... На самой высокой остались неснятыми несколько яблок на самой верхушке. «Мать не смогла достать, но я-то смогу, без проблем и заморочек». Брагин сделал подъем переворотом на нижней ветке, залез на нее, добрался до яблок и, сорвав пару, спустился обратно. На крыльцо вышла мать и глядела на Артема как на привидение. — Сынок, это ты? — У женщины струились сле­зы по щекам. Она несколько раз ходила в военко­мат, пытаясь дознаться о судьбе сына, но ей ничего внятного не говорили, и у нее создалось впечатле­ние, что всем этим людям в мундирах глубоко на­плевать на ее проблемы: «Брагин Артем Сергеевич числится как без вести пропавший, и все, и что вы еще хотите, мы занимаемся...»  — Ты выжил? —  Выжил, мама, выжил. — Брагин быстро подо­шел и обнял мать. — Ну, как ты тут? Ну, не плачь. Пойдем в дом. Перестань же, пойдем. Они зашли внутрь. На Артема навалилась знако­мая до боли атмосфера дома. Вот его старый шкаф, книжные полки, сделанные отцом. Потом Герман, старший брат, их несколько раз ремонтировал. Он вообще был рукастым парнем, Герман, чинил теле­визоры, магнитофоны, велосипеды... Все это у него получалось здорово, легко, постоянно водились ка­кие-то левые деньги, часть из которых он тратил на семью, а остальные растворялись в бесконечных карточных играх в дворовой компании. Там он поль­зовался авторитетом, его уважали, и эта аура краем распространялась на Темку. Он знал, что старший брат в обиду не даст. Мать разогрела щи, налила их в тарелку, увен­чав горкой капусты, и положила рядом очищенную луковицу — сынок так любит. — Мам, ты зря так много положила. Я сыт. Одна старая знакомая накормила, в буфете на станции работает. — С какой это стати? — удивилась мать. — Не­веста, что ли? — Может быть, так. — Брагин принялся за щи, хотя и не был голоден. Но жизнь приучила его на­едаться впрок, как верблюд. —  Не вертихвостка какая-нибудь эта... твоя кор­милица? —  Пока не знаю, но внешне правится. — Артем отодвинул от себя опустевшую тарелку. — Ты как сама? Как Герман? Ты писала, что он перебрался в Питер? —  Герка, видать, там высоко поднялся, в Ленин­граде-то.  Деньги  регулярно  шлет,  и  немалые.  — Мать открыла шкаф и достала альбом с фотографи­ями. — Вот посмотри-ка. — Да видел я, — буркнул Брагин. — Эту не видел. Гера недавно фотографию при­слал. Машина у него, одевается  прилично. —  На снимке пижон в черных очках стоял рядом с шикар­ным лимузином. — Съездил бы к нему в гости. — Съезжу   как-нибудь.   Надо   здесь   разобрать­ся. — Артем порылся в вещевом мешке, достал фир­менный плеер и, сунув наушники в ухо, включил музыку. — А эта железка откуда у тебя? — забеспокои­лась мать. — Украл, что ли? —  Нет, это подарок, за услугу. — Брагин задумался.   Скорый поезд, громыхая на стыках и обозначая гудками пролетающие станции, неумолимо погло­щал километры. Брагин развалился на верхней пол­ке и наслаждался покоем. Боевые действия, ночные рейды, спецоперации, зачистки, взрывы, стрельба, кровь и трупы, блуждание по горам с долгим и трудным возвращением к своим — все позади, в прошлом. Начинается новая, красивая жизнь, когда можно вечером улечься спать без боязни, что бу­дешь сдернут с постели, если ее можно так назвать, через полчаса по тревоге или разбужен грохотом взрывов и треском автоматных очередей. И еще еда. Ох какие классные пирожки с капустой носила по вагону женщина в белом передничке! Брагин погло­тил их, сам не знает сколько. Кайф! Соседи по купе оказались хорошими и милыми людьми. Хотя все, кто не связан с войной, казались Брагину изумительными. На соседней верхней полке расположился парень лет тридцати, невнятной внешности — представитель фирмы пол условным названием «купи-продай», пустившей корни в Моск­ве. Внизу ехал художник с женой, эдакий старею­щий плейбой с кудрявыми волосами и барственны­ми жестами, широко известный в узком кругу спе­циалистов. Картины его имели успех и сбыт, поэтому в средствах он был не стеснен и, может быть, поэтому отличался необычайным хлебосольст­вом и говорливостью. Столик в купе был постоянно завален закусками, фруктами, овощами, сушеной рыбой — в общем, всем тем, чем торгуют на станци­ях местные жители, а всю эту груду всегда венчала бутылка отменного дагестанского коньяка и какого-нибудь сухого вина. Жена художника имела отчет­ливо славянскую внешность и была существенно мо­ложе его. Она, в отличие от своего словоохотливого супруга, все время молчала, усердно поглощая пло­ды южной осени, не отказываясь при этом от спирт­ного. Брагина постоянно и настойчиво приглашали к столу поучаствовать в трапезе, но ему было как-то неловко, и он отказывался, хотя это мало помогало. Красноречие художника всегда брало верх, и Брагин пил с ним коньяк, вкушал содержимое стола и слушал его хорошо поставленную, эмоциональную речь, не ввязываясь в дискуссии. Он был немного­словен и больше любил слушать. — Истинное, высокое искусство — это вид ши­зофрении, ненормальность, запредельность, — ви­тийствовал художник, приняв очередную дозу конь­яка, тем самым усилив собственное эмоциональное восприятие мира. — Но этим свойством введения се­бя в состояние творить шедевры нетленные облада­ют единицы. Их, как правило, признают посмертно. А реально воспринимающий мир художник — это ремесленник,  который должен  поймать сегодняшнюю конъюнктуру и, попав в струю, писать на по­требу толпе и пожинать лавры и деньги. Брагин вспомнил отца. Тот говорил, что худож­ник не профессия, а способ жизни, но спорить не стал, хотя не был согласен. — А гениев при жизни не признают, — продол­жал мэтр живописи, жестикулируя руками, чтобы подтолкнуть мысли. — Вот взять Зверева. Что он шел при жизни? Художник пальцем создавал шедевры за рюмку водки в русских кабаках! Да, сейчас он велик! Но кто он?  Его, как личности, давно уже не существует. Он — воспоми­нание. — А как же картины? — робко возразил Брагин, интуитивно чувствуя, что, несмотря на логичность рассуждений художника, в них изначально присут­ствует какая-то фальшь, червоточинка, что он лжет ради бравады, оправдания себя перед вечностью и, невзирая на видимое благополучие, он  неудачник и самое страшное в том, что прекрасно осознает это. — Ну да, ну да... А ему-то что с этих картин? А мне с моих — пожалуйста: деньги, поездки за ру­беж  на  вернисажи,  известность,  телеинтервью  — весь мир у моих ног... —  Пора ложиться спать, — прервал его разгла­гольствования Брагин и полез к себе на полку. Ему было жаль этого человека, он чувствовал, что его жена, молодая жующая телка, лишь эпизод, слабое лекарство, призрачный зонтик, чтобы не остаться в одиночестве. Поезд подъехал к Ростову, о чем громко сообщи­ла проводница. Артем усмехнулся, вспомнив хохму отца: «Граждане, закрывайте окна и двери, подъез­жаем к Ростову». «Ростов-папа, Одесса-мама — во­ровские города из российского фольклора. Ерунда все это, далекое прошлое», — подумал Брагин, за­сыпая. Время катило к полуночи. Среди ночи Артем внезапно проснулся и стал прислушиваться. Последние годы жизни приучили 15его мгновенно реагировать на малейшее изменение обстановки. Кто-то ковырялся в замке двери. Бра­гин лично запирал защелку, и сомнений в том, что должно произойти, у него не было. «Ростов-папа, — усмехнулся про себя он. — Посмотрим, что ты за «папа». И притворился спящим. От синего фонаря на потолке исходил тусклый, выморочный свет. В купе зашли двое, задвинув за собой дверь. Один из вошедших резко сдернул простыню со спя­щего художника, другой остался у входа. Живопи­сец испуганно хлопал глазами, ничего не понимая. — Ну ты, выкладывай что есть. Бабки, украше­ния... Ну чего лупишься, козлик! Быстрей, быст­рей. — Мелькнул ствол пистолета. На нормальных людей огнестрельное да и холод­ное оружие действует как гипноз, завораживает. Когда видишь перед носом пистолет, то возникает ощущение чего-то скользкого, змеиного, хочется за­биться куда-нибудь в уголок и съежиться. Но ствол преследует, подавляет волю, заставляет выполнять указания его владельца. Это для нормальных лю­дей. Но Брагин в этой области не был нормальным человеком — для него пистолет был рабочим инст­рументом, как салфетка для официанта, поэтому с интересом, без боязни сквозь ресницы он наблюдал за развитием ситуации. «Ну нигде нет покоя! При­дется делать этих придурков». Артем начал просчи­тывать варианты. Художник передал грабителям свой бумажник. Деньги были пересчитаны, и раздалось удовлетво­ренное хмыканье. — Это кто? Брагин понял, что спрашивают о нем. — Солдат. На дембель едет, — дрожащим голо­сом  произнес представитель фирмы, который уже был внизу и расплачивался с негодяями, стараясь отдать не слишком много. — А-а-а... Ясно. (Солдат был неинтересен.) «Бо­ка» снимай, — скомандовал голос и, видя непонимание, уточнил: — Часы, говорю, снимай. О... «ролекс»! Хорошо живешь. Серьги у твоей бабы бога­тые. Ну что вылупилась, курица? Снимай! Брагину все это надоело. В душе он смеялся над бедолагой-художником, его грудастой коровой-же­ной, над этим бизнесменом... «Ведь они и стрелять-то здесь не рискнут, да и профессия у них дру­гая...» — Э-э-эй, покажи пушку-то, — прохрипел Бра­гин, как будто просил попить, и, пока грабитель со­ображал, что к чему и откуда это говорят, Брагин быстрым, неуловимым движением выдрал у него из рук пистолет и им же треснул его по затылку. Пока первый кулем оседал на пол, в живот второго уже уперся ствол, и вкрадчивый голос настоятельно по­требовал: — Пушечку дошли, только не дергайся — загашу! —  Возьми в кармане куртки, — ответил граби­тель внезапно подсевшим голосом. — Ментам сда­вать будешь? Брагин не удостоил его ответом, а просто отобрал пистолет, мимоходом заметив, что это ТТ, и засунул его в задний карман джинсов. Потом сказал: —  Вываливай все, что взяли, забирай своего ха­нурика, и валите отсюда, чтоб я вас больше не ви­дел. — Надо милицию вызвать, — подал  голос вос­прянувший духом художник. —  Бызови, — невозмутимо предложил Брагин. — Вот  вещественное  доказательство,  —  и   протянул ему пистолет. — Да я как-то... да я... — Вот и я не хочу. Суетно это. — Брагин поста­вил на проблеме точку. Вскоре на столике купе образовалась кучка из вещей и денег. Грабители вняли гласу разума и ис­чезли навсегда. Пассажиры сидели несколько оша­левшие, переваривая недавние события. Наконец художник подал голос: — Они   что,  так   и   останутся   безнаказанными? Это же несправедливо. —  Все наказаны, — отрезал Брагин. — Я пушки у них отобрал, а они денег стоят. Потом... этот... он долго очухиваться будет. — А куда мы все это денем? — резонно спросил художник, показывая на столик. — Это же чье-то? —  Проводница   раздаст.   —   Артем   с   усмешкой смотрел на живописца. — И еще как стараться бу­дет. Спустя несколько минут Артем зашел в купе про­водников. Вислопузая баба более чем средних лет смотрела на него с испугом. В глазах ее было пони­мание. — Сколько тебе отстегивают, кукла? — Впрочем, ответ Брагина не интересовал. — Раздашь вещи и деньги. — Он выругался и вышел. Поезд шел своим ходом, как будто и не было этого микротриллера. Мелькали светофоры и стан­ции. Брагин по-прежнему пил коньяк с худож­ником и слушал его словоизвержения. Только в их отношениях произошел какой-то разлом. Артем по­нял, что его боятся. И еще он пришел к парадоксаль­ной мысли: им было бы проще, если бы их ограби­ли. Денег и всего прочего, конечно, жалко, но ведь на этом жизнь не кончается. А тут... Ну, в общем, за чертой их обычного понимания и представления, а от непонятного зябко становится. Брагин чувство­вал, что художник постоянно хочет его о чем-то спросить, но не решается. И еще он начал назы­вать Брагина на «вы». Вспомнилось изречение от­ца: делая кому-то хорошо, ты делаешь плохо себе. Брагин по жизни убеждался в правильности этой далеко не библейской истины. Потом художник по­дарил ему плеер, шикарный плеер. Он что-то при этом говорил, какие-то слова благодарности. Брагин его не слушал, но подарок принял. Они расстались, как посторонние люди, даже не пожав друг другу руки.