Монстр

Глава 12

Но когда дверь закрылась, ноги сами понесли меня прочь.

Мой отец.

Человек, который учил меня складывать цифры раньше, чем буквы. Который каждое утро проверял цены на гречку в своих магазинах, прежде чем поцеловать меня в лоб.

Какой обман крылся за этим образом?

Я закрываю глаза — и сразу всплывает его лицо во время того разговора с Аязом. Не выражение успешного бизнесмена, а что-то... другое. Почти покорное.

И тогда приходит осознание:

Отец не просто знал Аяза.

Он боялся его.

Слюна во рту кажется мне горькой, как полынь. Я сгладываю ее замечая, как дрожат пальцы.

А его мать...

Достаточно одного воспоминания о её студеной улыбке — и по спине пробегает прохлада.

Медсестра вошла без стука.

Высокая, в белом халате, с подносом, где аккуратно разложены бинты, мази и что-то еще — блестящее, металлическое.

— Раздевайтесь.

Ее голос звучал так, будто она просила передать соль за ужином.

Мои пальцы задрожали, когда я потянулась к пуговицам пижамы (его, слишком большой, пахнущей им).

"Не показывай страх. Ни за что."

Но внутри все сжималось.

Она ждала, уставившись в стену за моей спиной. Будто я — предмет. Грязная кукла, которую нужно починить перед возвращением хозяину.

Я сбросила рубашку, стараясь не застонать, когда ткань задела ушиб на плече.

— На живот, — приказала она, даже не взглянув.

И тогда я поняла самое страшное:

"Я — вещь."

Это осознание ударило сильнее, чем ее руки, обрабатывающие раны.

Она перевязывает меня, как перевязывают сломанный стул перед тем, как выставить его на продажу. Чтобы не падал. Чтобы держался.

Я сжимаю зубы, когда антисептик жжет открытую ссадину на боку.

— Держитесь, — бросает она, но в голосе нет ни поддержки, ни жалости. Только инструкция.

Я смотрю в подушку, на ней играют блики от хрустальной люстры.

"Какого черта я здесь делаю?"

Но ответ приходит мгновенно — я здесь, потому что он так захотел.

И пока его медсестра затягивает бинты туже, я чувствую, как что-то внутри меня ломается.

Не тело.

Гордость.

Солнечный свет струился сквозь шелковые шторы, золотистыми бликами скользя по моим босым ногам. Я сажусь на краю кровати, слишком большой, слишком чужой, ощущая, как тонкая пижама трется о чувствительную кожу, прижатая к груди руками.

Дверь открылась беззвучно.

Он вошел, как входит прилив — неумолимо, заполняя собой все пространство. Воздух сразу стал гуще, насыщеннее, с примесью дорогого парфюма, кожи и чего-то опасного.

— Тебе лучше?

Его голос обжег низ живота.

Я не ответила. Не смогла.

Аяз сделал шаг вперед, и солнечный свет выхватил из полумрака детали, от которых перехватило дыхание. Распахнутый ворот рубашки, открывающий цепь с темным кулоном, лежащим на смуглой коже. Шрамы на руках — тонкие, белые, как отметины от когтей какой-то неведомой твари. Глаза. Боже, эти глаза. Черные. Голодные.

Он наклонился, и его пальцы — теплые, грубоватые — коснулись моего запястья. Комната внезапно стала меньше, теснее — его присутствие сужало все, как тиски. Я сижу, прикрытая лишь тонкой сорочкой, а его взгляд прожигает ткань, оставляя на коже невидимые ожоги.

Медсестра исчезла, даже не скрипнув дверью. Будто растворилась в воздухе по его приказу.

Теперь мы были одни.

Я не осмеливалась поднять глаза выше его галстука — шелкового, цвета запекшейся крови. Но чувствую его взгляд на себе — тяжелый, как ладонь, прижимающая к стене.

— Какая неаккуратность, — прошептал он, и мурашки побежали по спине.

Его пальцы — неожиданно нежные — вплелись в мои спутанные волосы, откинули их за плечо. Обнажили шею.

Я затаила дыхание.

Он смотрел на мои дрожащие губы, синяк на ключице — фиолетовый, в форме пальцев, как грудь, поднимающуюся слишком часто под тонким батистом.

— Ты боишься? — его голос прокатился по коже.

Он стоит передо мной — слишком близко, слишком мощно. Солнечный луч, пробивающийся сквозь шторы, золотит контур его сильного профиля.

Тишина.