Война — дело молодых

Посвящаю  Нине Овсюковой, без которой не было бы ни этих строк, ни меня, какая я есть,  маме и сестре, без которых не было бы меня, как таковой,  «Пилот»-тусовке, осветившей пять прекрасных лет моей жизни,  и всем, кто способен дотянуться до звёзд, не считая, что это сон.    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ   «Война — дикость. Удаляйтесь от всего, что напоминает войну, если враг не пришёл отнять у вас веру и честь...»  (Эвлия КУНТА-ХАДЖИ)    «Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,  Нарисуй мне портреты погибших на этом пути,  Покажи мне того, кто выжил один из полка,  Но кто-то должен стать дверью,  А кто-то замком,  А кто-то ключом от замка».  (Виктор ЦОЙ)    * * *  — Ещё раз и по-русски, пожалуйста! Значит, твои бедные гуманитарщики и знать не знают, что ты собираешься остаться в Грозном?!  — Они потом всё равно узнают... Зачем мне сейчас что-то объяснять, доказывать? Надоело. Ты представляешь, чего я дома натерпелась?  — А ты чего ждала? Что все обрадуются — наконец-то мы от неё избавились?.. Нет, Лиска, можно было бы, конечно, найти более простой способ самоубийства...  — Ага. И более приятный, хочешь ты сказать?.. Может, ты мне еще про зинданы расскажешь?  — Про зинданы пусть вон ОРТ рассказывает... войненетцы твои часто возят гуманитарку в Чечню?  — Часто.  — Ну вот, и сколько их пропало в зинданах?.. То-то же.  — Это ты меня или себя утешаешь?.. Да ладно, Лен, что со мной может случиться? Как любит говорить моя сестрица, грешно обижать обиженных Богом...  — Ей виднее, она тебя давно и хорошо знает!.. Ладно, ты хоть пиши почаще, а?  — Почаще — ручкой-то по бумажке?! Кошма-ар...  — Что, привыкла к благам цивилизации? Ничего, там быстро отвыкнешь! Хотя... если верить ОРТ, в Грозном уже Интернет появился...  — Ага. В каждом зиндане.  — Лисик!  — Ладно, Лен, прости, дура я, и шутки у меня дурацкие... Не волнуйся ты, кому я там нужна, старая вешалка? Я же еду туда с детьми работать. С деть-ми! Юбку подлиннее, платочек пониже, глазки долу... и вообще я образцово-показательная вдова...  — Угу, можно образцово показывать... В душещипательном сериале. Только ты не забудь, что любой сериал непременно кончается свадьбой героини, а не её похоронами!  — Вот и славненько, я постараюсь не отступать от традиции... Ну что, присядем на дорожку?  — Уже?  — Уже...    * * *  «Русские — наша последняя надежда. Они не позволят нам оставаться женщинами. Они заставят нас быть чеченцами и мужчинами, потому что каждый чеченец — боевик, каждый чеченец — враг.  И остается только: победить или умереть».  (Герман САДУЛАЕВ)    * * *  06.10.01 Вот, пишу сразу после приезда, как обещала. Не знаю, правда, с чего начать... и стоит ли вообще. Не имею я, наверно, права тебя грузить, когда вы там и так с ума сходите... но мне просто больше некому это рассказать. Маме я позвонила сегодня утром и болтала таким бодрым голосом, что аж самой стало тошно. Так вот, здесь всё не так плохо, всё гораздо хуже. Гораздо.  Самое главное. Мне, наверно, придется и тебя трясти с просьбой о матпомощи. Своих я уже напрягла. Здесь нужно ВСЁ, что в голову приходит — постельное бельё (пусть старое), тетрадки, карандаши, какие-нибудь супы в пакетиках... помогите, люди добрые, чем можете, короче, сами мы не местные... Здесь НИЧЕГО нет, и самое главное, что это никого не волнует.  Приехали мы сюда, как ты помнишь, во вторник. Пока войненетцы распределяли свою гуманитарку, я пошла в РОНО с документами. Мурыжили меня там до вечера — с обычными старыми песнями о главном: «Зачем вам эти подвиги?»  «Ведь у себя в городе вы были прекрасным специалистом! Сделали карьеру!»  «У вас кто-то из близких здесь погиб?» «Если это романтика, то вы не в том возрасте!» «Вы просто не представляете, с чем вам придется здесь столкнуться!» «Вы просто не представляете...» «Вы просто не...» «Вы просто...»  И только когда я процитировала им Иешуа из Булгакова: «Злых людей нет на свете...», они, видимо, сообразили, что таких, как я, уже не вылечить, и...  И в конце концов направили меня на работу в детдом. Точнее, в интернат для глухих и слабослышащих детей.  Сразу скажу — по документам детей двенадцать, из них семеро глухих и слабослышащих; в наличии — семнадцать, из них детей четырнадцать.  Теперь расшифровываю. Пока этот интернат возили туда-сюда, с войны на войну, в Ингушетию и обратно, к нему прибились «посторонние» сироты и потеряшки. С семерыми маленькими глухонемыми ребятами занимается Люция Карловна, она тут за всех — и повариха, и воспитательница, тоже глухонемая, старушка уже. Она всю жизнь здесь работает, вместе с директором, Майрбеком Хизировичем, а он даже старше её, и очень больной.  Ещё семеро ребят — просто малышня до десяти. Майрбек Хизирович отдал в РОНО их данные для поиска родных, но что-то пока без толку. И ещё есть трое старших — которые давно уже не дети. То есть по возрасту им 13-15. Они тут всех и содержат, в сущности. Как? Воруют. Артур, Гелани и Сашка. Все — грозненцы из бывшего Грозного. Сашка — русский, но для него я тоже не существую. Что мне очень понятно. Просто до боли.  Короче, умереть здесь легче лёгкого, но что-то не хочется помирать как «русская джуляб». Это первое, что я от них услышала, от старших-то. Слово «джуляб» переводится... ну, сама вспомни замечательное русское слово, в котором тоже есть буквы Б, Л и Я.  Очень тяжело.  Ладно, всё. Поплакалась, и будет. Не отправлю я это письмо, наверное. Лучше бодрым голосом позвоню. Очень бодрым. Если наскребу денег.    * * *  Омоновец когда-то служил в Таёжке, — десять километров от её родного города, воистину мир тесен, — и она наконец поняла, что иначе её погнали бы отсюда сразу, несмотря на туго свернутый комок купюр разного достоинства: всё, что к тому времени вообще у нее оставалось.  Когда час назад Артур, единственный из старших, кому ещё подходило слово «мальчик»: тонкий, хрупкий, глазищи в пол-лица, — буквально поволок её сюда, она выпотрошила кошелек подчистую, и теперь, безотрывно глядя дюжему капитану в глаза, пыталась сообразить, сколько же там было денег.  Заканчивались её четвёртые сутки в Грозном.  четвёртые сутки пылают станицы  — Что ты тут забыла вообще, землячка? Да езжай ты домой, бля..!  Это было не оскорблением, а просто вербальной связкой.  не падайте духом, поручик Голицын  Она торопливо закивала:  — Спасибо, прямо сейчас поеду, честное слово, только детей отпустите, пожалуйста...  — Да какие это, нах.., дети?! Дети, бля..! Ты что, не понимаешь, куда тебя принесло? Тупая, бля..!  Она опять послушно кивнула.  — Детей отпустите...  — Да эти дети тебя ночью от...бут и глотку перережут!  Эти дети смотрели на нее из-за решётки, из полутьмы «предвариловки». Там было много других... уже не детей, взрослых, и все они молча смотрели... слушали.  чёрные фары у соседних ворот  люди, наручники, порванный рот  — Вот деньги.  — Я тебе добра хочу, дура, бля..!  — Спасибо, конечно, конечно, я понимаю, спасибо...  Капитан, махнув рукой, раздавил окурок в грязной консервной банке, — она следила за каждым его движением, как завороженная, — и начал сосредоточенно пересчитывать смятые купюры.  — Восемьсот. За двоих — надо бы по пятихатке...  Она сглотнула.  Капитан тяжело помолчав, опять махнул рукой:  — Х.. с тобой... дура ты, учительница, лечиться тебе надо, ей-Богу...  Она вновь кивнула машинально, как китайский болванчик, который в её детстве, — много веков назад, — стоял на бабушкином комоде, улыбался и кивал, кивал и улыбался...  сколько раз, покатившись, твоя голова  с переполненной плахи летела сюда  — Чего стоишь, забирай своих щенков! Которые твои?  Звякнул ключ, и она кинулась, влипая в решетку, схватила своих, — Гелани, Сашку, — и наткнулась на взгляд ещё одного мальчишки.  Чуть постарше её ребят, и на голову выше, стриженный под ноль, худой как щепка, — всё это она увидела, уже держа его за костлявый локоть.  — Эй-эй-эй, ты чего, землячка, совсем ..бнулась? — Капитан ухватил парня за другой локоть, толкая его обратно за решётку. — Сдурела? Что, скажешь, тоже твой?  — Мой, — ответила она твердо.  — А за него чем платить будешь? — Капитан ухмыльнулся, сощурясь, оглядел её, — она не отстранилась, твёрдо посмотрев ему в глаза, сняла с шеи золотую цепочку с крестиком:  — Храни вас Господь...  смотри, Господи, крепости от крепости — страх  мы, Господи, дети у тебя в руках  научи нас видеть Тебя за каждой бедой  ...Остановились они, все пятеро, только в квартале от блокпоста, где-то на бывшей спортплощадке возле бывшей школы, под разбитым баскетбольным щитом, и только тогда незнакомый парень выдернул локоть у неё из ладони, метнув исподлобья тёмный взгляд.  И выругался так грязно и замысловато, что она даже и не поняла сперва этих слов.  — Ты зачем? — растерявшись, спросила она обиженно. — Зачем ругаешься? Ты бы при своей маме тоже так ругался?  И осеклась, когда он шагнул к ней, ощерясь совершенно по-волчьи:  — Заткнись, ты! Она погибла, когда вы здесь бомбили!  — Тогда она тем более тебя слышит... всегда, — будто игла вошла в грудь под левой ключицей.  Он ещё несколько долгих секунд смотрел на неё, тяжело дыша, потом обернулся к мальчишкам, спросил что-то, кивнув в её сторону и общеупотребительным жестом повертев пятернёй у стриженого виска.  Она вытерла щёки ладонью.  — Да она ж только во вторник сюда приехала, Бек, — Сашка пожал плечами, и снова заклокотала чужая речь.  Она тупо ждала, и, наконец, парень, названный Беком, нехотя кинул по-русски, — уже явно для неё:  — Ладно, я с вами.  ...И опять она сразу ничего не поняла, когда Люция Карловна на пороге дома метнулась к ней, отчаянно жестикулируя, — ещё один чужой язык, — а маленькие так же отчаянно враз заревели, и Сашка, сглотнув, тихо сказал:  — Директор... Майрбек Хизирович... умер в больнице... утром.  Голова стала совершенно пустой и лёгкой, она пошатнулась, опираясь на косяк.  — Люция говорит, — перевёл Сашка сдавленно, — что вы теперь тут будете главная, если... если согласитесь.  Детский плач оборвался, теперь все они молча смотрели на неё.  прими, Господи, этот хлеб и вино  смотри, Господи, вот мы уходим на дно  научи нас дышать под водой  Бек, по-хозяйски шагнув вперёд, что-то тихо сказал Сашке, а тот — Люции Карловне, и она, кивнув, повела детей в дом.  Глаза Бека, темные, с длиннющими ресницами, оказались прямо перед её глазами:  — Что, останешься здесь? С ними?  Она облизнула губы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:  — Конечно.  — Ты не можешь одна тут жить, — бросил он резко. — Ты женщина. И не старуха.  — Ну, знаешь, — пробормотала она, — я бы с удовольствием стала мужчиной... или старухой...  Шапокляк  Чебурашкой  Терминатором  вот это лучше всего  Бек наконец отвёл глаза, несколько мгновений глядел себе под ноги, потом опять повернулся к Сашке и что-то спросил, — она разобрала только слово «Коран».  — В кабинете у Майрбека Хизировича, на полке... — Она спохватилась: — А... а зачем? Я не...  Бек длинно вздохнул, поглядел в небо.  — Давай руку. Только не дёргайся.  Ничего не понимая, она послушно протянула ему руку. Бек перевёл взгляд на вернувшегося Сашку, на Артура и Гелани. Достал и раскрыл нож.  Пять окровавленных ладоней слились над Кораном.  смотри, мне некуда бежать, ещё метр — и льды  так я прикрою вас, а вы меня, волки да вороны  чтобы кто-нибудь дошёл до чистой звезды    * * *  18.10.01  Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, я наконец добралась до почты.  Ну что, можешь поздравить меня, моя дорогая... как ни странно, но я всё ещё жива и даже обзавелась родственниками... а ещё точнее, толпой кровных братцев — аж четыре штуки. Не было ни гроша, да вдруг алтын.  Честно? Я просто счастлива.  А всё оттого, что я выменяла на блокпосту свой крестильный крестик на Бекхана, — мне повезло, что он оказался золотым. Крестик, я имею в виду... Бек, впрочем, тоже. Как и все они.  Побратались мы впятером кровью, как в индейских фильмах. Идея Бека. Не знаю, откуда он её взял. Он вообще полон идей, самых разнообразных, и рулит нашим кораблём. До тех пор, пока не приходится демонстрировать ему, кто в действительности вожак стаи.  Потому что на самом деле Акела-то здесь я, и рулю тоже я. Когда не прикидываюсь беспомощной женщиной...  Вот уж не знаю, куда только нас вынесет с такими рулевыми...  Однако, «поздняк метаться», как говорит Бек.  С остальными пацанами в чём-то проще, в чём-то сложнее. Сашка младше других и слушается меня беспрекословно. Артур и Гелани — вещи в себе. Я почти ничего про них не знаю. У Гелани есть родственники где-то в селе, но ехать туда он не хочет. У него нет руки — правой, по локоть... где он потерял руку, он не рассказывает. Артур же вообще ничего о себе не рассказывает. В отличие от Бека, который добивает меня страшилками из своей жизни.  Причём самому ему эти истории страшилками отнюдь не кажутся — они только доказывают его лихость и крутизну неописуемую... Например, история о том, как федералы его сбросили с вертолёта, а ему хоть бы хны... Уточнение: вертолёт летел над самой землёй, он этого не знал, но он же, ясен пень, нохча (чеченец) и потому не испугался ну вот ни на столько! Только ногу сломал.  Слушая это, я молчу о том, что он иногда заикается и часто кричит во сне.  Как и другие.  А двое малышей убегают при виде огня. Любого, даже в печке.  А еще двое из тех, кого я считала глухонемыми, просто не говорят. Не могут. Или не хотят. Хотя всё слышат.  Всё чаще и чаще я думаю, на сколько меня вообще хватит здесь...  И благословляю свою фотографическую память на хорошие книжки, которые пересказываю денно и нощно... До хрипоты.  Или стихи читаю. Лермонтова, Маяковского, Блока... «Скифы» особливо хорошо идут во время укладки дров в поленницу.  Да, дорогая. Дрова, поленница, печка... «Откуда дровишки? Из лесу, вестимо...» Вместо леса здесь деревья, которые ещё сохранились вокруг бывшего детсада, где нас разместили, и доски от забора... хотя забор надо бы и поберечь. Гости захаживают иногда... а гости бывают всякие. Самые безобидные — солдаты-срочники. Пока что у нас есть хлеб и каша. Кормим, если просят...    * * *  Раньше она никогда бы не поверила, что можно так радоваться трём обыкновенным, сильно обшарпанным и помятым эмалированным вёдрам, валявшимся среди разного хлама в сараюшке за домом. Удивительно было ещё и то, что никто раньше не добрался до этого сокровища.  веселится и ликует весь ночной Монмартр  всюду море ослепительных огней  Нетерпеливо сдувая с лица липкие нити паутины, она наконец выкарабкалась из сарая и с торжеством потрясла брякнувшими вёдрами перед носом у пацанов.  — Вот! За водой хоть сейчас можно идти! Только сполосните их сперва хорошенько... Чего вы?.. — Она осеклась.  Бек надменно сощурился:  — Чтоб ты знала — нохчи воду не носят!  — Что-что? — переспросила она, не веря ушам. Горло вдруг перехватило от обиды. — Шутишь?  Она беспомощно оглядела всех.  Гелани и Сашка отвели глаза, Артур открыл было рот, но промолчал.  — Это бабье дело — воду носить, — отрубил Бек. — Поняла?  держа кувшин над головой  грузинка узкою тропой  сходила к берегу  Она с размаху швырнула им под ноги задребезжавшие вёдра и пошла в дом.  Рано утром, пока малыши ещё спали, она молча спустилась в кухню, — мимо Артура и Гелани, не проронивших ни слова, мимо Бека, прислонившегося к косяку, — обречённо считая про себя, сколько же раз придется тащиться к колонке и обратно. Завтрак. Посуда. Обед. Посуда. Стирка...  как хочется стреляться  среди берёзок средней полосы  Полнёхонькие вёдра в ряд стояли у плиты. И в жестяном корыте воды было до краёв. И в помятом баке для стирки...  Она изо всех сил удерживая улыбку, выдохнула, посмотрела на подпиравшего косяк Бека — тот немедля отвернулся и направился во двор.    * * *  — Бек, послушай, а вот... Ты меня научишь?.. Говорить на вашем... на...  — Нохчийн мотт (чеченский язык)? Ха! Тебе всё равно не суметь. Ну фиг ли, спрашивай.  — Ох... Как дела, например, или вот...  — ГIуллакш муха ду.  — Ка-ак? Да мне в жизни не выговорить... Гуллаш... Ё-моё... Ну погоди же, не смейся! Как мне сказать: «Я не чеченка, я русская»?  — Со нохчи яц, гIазкхи юй... Но ты должна говорить — со нохчи юй (я чеченка). Поняла? И без нас никуда не вздумай ходить! Поняла? Сама-то не смейся, ничего смешного...  эй, гражданина  ты туда не ходи, ты сюда ходи  а то снег башка попадёт, совсем мёртвый будешь  — Я не смеюсь... Бек, вот ещё что... я знать хочу... а зачем ты вообще с нами остался? Мог же сразу тогда уйти, и всё?  — Не мог.  — Почему?  — Потому что ты меня купила.  — Что-о?  — Погоди... Ну, выкупила меня. За крест за свой. Как бы я тебя оставил, тебя бы убили просто тут, ты ж ненормальная...  — Ну, спасибо, дорогой братец!  — Надо говорить: баркал, сан ваш (спасибо, брат)... Эй! Ты чего дерёшься?  — Как старшая сестра, сан ваш! Возьми других братцев, дров наколите, кончаются...    * * *  »Россия должна покончить с чеченской проблемой быстро и адекватно. Ответ на сепаратистский вызов единству нашей страны должен быть понятен всем гражданам нашей страны, в том числе и самим сепаратистам. А именно: ответ должен быть тотальным, быстрым, категорически жестким. Жестким ровно настолько, насколько это необходимо для убеждения чеченцев в нашей решимости покончить с проблемой абсолютно любой ценой.  Три месяца на подготовку трёхсоттысячной группировки, месяц на проведение тотальной и беспрецедентной по жесткости операции с уничтожением реальных и усмирением потенциальных врагов России, назначение генерал-губернатора, правящего Чечней в течение следующих 25 лет. За этот срок — усиленная и тотальная культурная, политическая, экономическая ассимиляция населения, воспитание нового мирного поколения чеченцев».  (Сергей ДОРЕНКО)    * * *  02.11.01  Можешь меня поздравить, завтра я по методу дедушки Мичурина («нечего ждать милостей от природы, взять их у неё — вот наша задача») начну брать осадой чиновников от образования, ибо мне удалось наконец выписать счета на продукты, и теперь нужен кто-то, желающий их оплатить. Если желающих не окажется, то хоть на площади с шапкой вставай.  Что ж, и встану.  Сместилась точка сборки.  Кстати, попроси Иваныча, пусть пришлёт мне Кастанеду. Я ему попозже напишу, пускай не обижается, ага?  А кассеты, которые он собирался выслать, уже не нужны. Мы выменяли мой плейер на сгущёнку.  А ты, когда будешь отвечать мне, вложи в конверт маленький крестик, хорошо? Самый-самый простой.    * * *  ещё одна сытая рожа, и я в неё просто плюну  пусть посадят  Она разжала левую руку — на ладони краснели следы ногтей. Счёт-фактура, зажатая в правой руке, повлажнела и изрядно помялась.  или завизжу  пусть оглохнут  Прошедшие две недели она практически с утра до ночи провела в «казённых домах». Заканчивалась третья неделя. Сперва она терпеливо выстаивала, — а если везло, высиживала, — очереди в отделе образования. А с понедельника начались все прочие отделы.  Схема была стандартной. Секретарши в турецком ширпотребе и охранники в камуфляже. Улыбка, от которой у неё уже сводило губы. Запись на приём. Длинная очередь. Сытая надменная рожа за необъятным, как аэродром, столом. Выученная назубок просьба. Отказ.  Она не хотела и думать о том, что будет дальше делать и чем кормить ребят, если откажут везде.  подумаю об этом потом  тоже мне, Скарлетт несчастная  О»Харя  А табличка-то на двери практически в бронзе и мраморе... «Беслан Алиевич Тимурханов, министр по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций»...  — Проходите, пожалуйста, — эта секретарша, в отличие от прочих, была улыбчива и даже мила. Странно...  Она потянула на себя массивную дверь. И ей почему-то вдруг остро захотелось посмотреться в зеркало. С какого, спрашивается, перепуга: губы обмётаны простудой, косметики — ноль, но есть и плюс — волосы, срочно нуждающиеся в какой-нибудь «Велле-вы-великолепны», скрывает платок. Чёрный, само собой.  хороша была Танюша, краше не было в селе  пирсинг, юбочка из плюша, и с утра навеселе  — Здравствуйте, проходите, присаживайтесь.  вааааау, наааадо же, поднялся  Про этого человека она слышала много, и всякое. И даже иногда видела его по телевизору — когда-то, в прежней жизни. Карьера его была... специфической. БТР, кожаное кресло, тюремные нары, снова БТР, и снова кожаное кресло... сейчас вот даже министерское.  умеют же люди жить  улыбайся давай  от улыбки хмурый день светлей  вот у него улыбка — зашибись  Господи, может, хоть здесь повезёт?  — ...исполняющая обязанности директора интерната для глухих и слабослышащих детей...  сели, достали платочки  — ...восемнадцать детей в возрасте от пяти до пятнадцати лет... манка, сухое молоко, мясные консервы... счёт-фактура на общую сумму девять тысяч рублей девяносто пять копеек...  сейчас скажет — а почему ко мне?  — Простите, а почему ко мне? Почему вы не обращаетесь в отдел образования?  начинаются дни золотые воровской непроглядной любви  — А потому что в отделе образования меня уже послали, — она из последних сил любезно улыбнулась.  — Куда?  в Караганда  — В отдел здравоохранения.  А вот его улыбка уже начинала её раздражать.  — Оттуда меня просто послали.  — На каком основании?  — На том основании, что более половины детей в интернате, строго говоря, не являются глухими или слабослышащими... Это просто сироты, которые потеряли семью и живут под крышей интерната... у нас на складе есть только запас муки и овсянки, рассчитанный на...  на-нарана-на...  бесполезняк распинаться, как говорит Бек  — К сожалению, всё это не в моей компетенции...  Он снова поднялся, — красивый, чёрт, светлая рубашка с короткими рукавами, галстук в тон, едва уловимый запах дорогого одеколона...  до свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес  — Так вы не хотите мне помочь?  — Лично я или министерство печати?  — Да кто угодно! Это же ваши дети!  — Вы в этом так уверены?  остряк, однако  У неё вдруг потемнело в глазах — то ли от ненависти, то ли от голода.  вжик-вжик-вжик, хоп, уноси готовенького  — Конечно, ваши собственные дети в Москве, сыты и здоровы, правда? А ведь это и вы, в том числе, осиротили моих детей! Вы уже десять лет делаете здесь карьеру — любой ценой, деньги — любой ценой...  — Достаточно.  Она наконец осеклась, взглянув ему в глаза.  молиться, девочки, всем молиться  Отвернувшись от неё, он свирепо порылся в карманах висевшего на стуле светлого пиджака, вытащил увесистый даже на вид кожаный бумажник и вывернул его над столом. Посыпались записки, визитки, деньги...  — Денег вы хотите? Пожалуйста! Это всё, что я могу вам дать. Нет, вот ещё!  Зазвенела мелочь.  подаааайте на пропитание бедному слепому коту Базилио и хромой лисе Алисе  Оглушённая, она шагнула к столу...  а вот и возьму!  думает, постесняюсь?!  ...схватила купюры, мельком отметив, что среди них есть и доллары, сгребла мелочь до последней монетки, накрепко зажала в кулаке.  Дойдя до двери, она обернулась и поклонилась в пояс.    * * *  »Большинство россиян, опасаясь возможных взрывов в своих квартирах, не понимая, что следует делать в таких условиях и веря всему, что навязывается по СМИ, активно лепящих из чеченцев образ генетического врага России (тем более страшного, что сегодня это уже не просто «злой чечен», а гибрид «злого чечена» с «человеконенавистным исламским фанатиком-фундаменталистом»), одобряет действия федерального правительства в Чечне.  И нет ни одной политической силы, которая б взяла на себя смелость занять по отношению к этим событиям достойную честных людей нравственную позицию, что ещё более затрудняет понимание происходящего обыкновенному обывателю.  Новое единомыслие россиян становится перепевом всё того же единомыслия толпы, орущей «Распни Его!» — в надежде, что это поможет спастись ей, толпе.  Но невозможно спастись, творя неправедное».  (Виктор ПОПКОВ)    * * *  ...А люди здесь всё равно называли руины вокруг: Театр кукол. Или: парк Кирова. Или: «Океан». Или: детская библиотека...  Она присела прямо на груду кирпичей, вытянула гудящие ноги — кроссовки начинали потихоньку рваться, ещё бы, такие концы пешком делать. Редкие автобусы ходили еле-еле, да и садиться в них было опасно: слишком часто останавливали их вооружённые люди. Хотя документы на себя и на мальчишек всегда были при ней, аккуратно упакованные в полиэтилен...  Сашка и Артур, которые на этот раз провожали её до районо и обратно, молча уселись рядом.  Она огляделась вокруг, вздохнула и невольно пробормотала с тоской:  — Планета Шелезяка... Людей нет... Растительности нет... Полезных ископаемых нет...  Артур широко распахнул глаза. Сашка разинул рот и, наконец, неуверенно хохотнул:  — А я помню, откуда это!  — Это мультик такой. «Тайна третьей планеты», — пояснила она, почему-то виновато, пытаясь припомнить, могли ли пацаны вообще его видеть.  — Точно. Мультик, — глухо сказал вдруг Артур.  — Да нет! Это книжка! — Сашка чуть ли не прыгал от возбуждения. — Про Алису! «Путешествие Алисы»! Я у бабушки в библиотеке её читал! Я тогда ещё маленький был...  — Я тоже в библиотеке работала... — осторожно сказала она, покосившись на хмурого Артура.  — Моя бабушка сорок лет была заведующей! — гордо отрезал Сашка. — Её весь район знал! У нас был подъезд первый, квартира первая, все знали, где она живёт! Когда бомбить начали, она почти все книжки домой перетаскала, в подвал, и люди ходили к нам, книжки брали! А потом... — Он запнулся.  — А мама, отец? — не выдержала она.  — Папа преподавал... в институте... — неохотно проговорил Сашка. — Его однажды... между первой и второй... увели. За выкуп. Так он и пропал. Мама поехала его искать... и тоже пропала. А книги сгорели, когда вторая война началась. Вместе с домом. А бабушка... просто умерла... А потом Майрбек Хизирович меня взял в интернат, он бабушку тоже давно знал! — пытаясь улыбнуться, торопливо закончил он. — Это весной было. Тогда и Артур, и Гелыч сюда пришли, он их тоже взял...  — А... — она повернулась к Артуру, наткнулась на острый предупреждающий взгляд исподлобья и проглотила вопрос.  — Пошли, что ли? — проронил тот.  Вздохнув, она поднялась.  ...Гелани с Беком, конечно же, в интернате не было.    * * *  »Когда первая война закончилась, в 1996 году, русские должны были вернуться. Потому что остался Грозный, осталась цивилизация, остался их оплот империи в Грозном. Грозный, как и любой город, был гнездом разврата и растления, смешения и ассимиляции, он нес нам гнилое дыхание цивилизации... Сегодня Грозный разрушен. И если нет Грозного — нет оплота империи. В 1996-м Иван ушел с чеченской земли, но оставался оплот его империи — Грозный. А теперь есть Иван, нет Грозного.  Иван все равно уйдет. Ему уже делать там нечего. Главный момент — Грозный разрушен. ИншаАллах. Это милость Всевышнего».  (Хож-Ахмед НУХАЕВ)    * * *  — Вежарий (братья), идите-ка сюда, поговорить надо. Давайте, давайте... Бек, ты не оглох, случайно?  — Да ну чё ты пристала, спать охота...  — Конечно, уморились на рынке карманы проверять?  — Чего ещё?!  на пять замков запирай вороного  выкраду вместе с замками  — Не ори. Если вас убьют, мы с малышами с кем останемся?  — Прям, убьют... Не убили же пока... И потом, мы же по очереди ходим...  — Ага, утешил... Сегодня ваша очередь была, да? Пока Сашка с Артуром меня пасли!  — А чего ещё делать-то?!  — А вот завтра увидишь, чего...    * * *  — ...Враги сожгли родную хату,  Сгубили всю его семью,  Куда ж теперь идти солдату,  Кому нести печаль свою?  Пошёл солдат в глубоком горе  На перекрёсток двух дорог,  Нашёл солдат в широком поле  Травой заросший бугорок...  Она чувствовала, как кровь отливает от лица, когда глядела в глаза стоящих вокруг неё людей, — которые сидели возле этого казённого дома днём и ночью, — но петь не перестала.  Не могла.  Потому что пела уже не только для своих детей, — под табличкой «Просим помочь детскому интернату», — но и для этих людей, которые сутками ждали здесь: помощи, спасения, любых известий.  — ...Стоит солдат, и словно комья  Застряли в горле у него.  Сказал солдат — встречай, Прасковья,  Героя-мужа своего...  Неслышно подошедший милиционер из местных крепко взял её за локоть.  — Пускай поёт! — крикнули из толпы.  — Нигде не написано, что здесь запрещено петь, — тихо сказала она, высвобождаясь.  Помедлив, тот отошёл.  — ...Никто солдату не ответил,  Никто его не повстречал,  И только тёплый летний ветер  Траву могильную качал...  Хлопнула дверца подъехавшей машины. Телевизионщики.  Встряхнув головой, она пошла по кругу с бейсболкой Бека в руках.  — Талгатовна, домой пойдём, а? — безнадёжно сказал Бек, наверное, в сотый раз.  когда я ем борщ, для меня все умерли  Она покачала головой. Бейсболка была полна.  но поёшь ты чуть тише, чем Монсеррат Кабалье  — ...Ой, туманы мои, растуманы,  Ой, родные леса и луга,  Уходили в поход партизаны,  Уходили в поход на врага...  Краем глаза она увидела, как у корреспондента с бейджиком на груди — НТВ — упала челюсть, — почти со щелчком, почти до колен, как в американском мультике про Тома и Джерри.  — ...На прощанье сказали герои:  »Ожидайте хороших вестей»,  И на старой Смоленской дороге  Повстречали незваных гостей.  Повстречали, огнем угощали,  Навсегда уложили в лесу...  Она проглотила непрошеный комок в горле и допела тише:  — ...За великие наши печали,  За горючую нашу слезу...  Толпа густела, кепка снова наполнялась, количество военных и телевизионщиков росло. Она вдруг с ужасом сообразила, что репортаж этот могут увидеть и мама с сестрой, и Ленка... да кто угодно!  отступать некуда — позади Москва  Знакомое лицо в толпе, среди людей в камуфляже: ах да, точно, министр по делам печати.  большой и круглой  Как всегда, улыбается. Видимо, вспомнил, как лихо она его давеча обобрала.  дайте медный грошик, господин хороший  вам вернётся рубль золотой  Она перевела дыхание. Солнце медленно подымалось, начиная пригревать.  — ...Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца  И степи с высот огляди,  Навеки умолкли весёлые хлопцы,  В живых я остался один...  На третьем куплете ей в локоть вцепилась запыхавшаяся начальница отдела образования: элегантный сиреневый пиджак «под Шанель» застегнут не на те пуговицы, в глазах — священный ужас.  — Вы с ума сошли, Алиса Талгатовна! Пройдите ко мне в кабинет!  Бедняжка нервно косилась на телекамеры, старательно отворачиваясь.  Министр круглой печати откровенно веселился.  ура! хвост нашёлся! сова нашла хвост!  выбери меня, выбери меня  птица счастья завтрашнего дня