Их Бездна. Дресс-код Грешницы

Глава 11

Неделя превратилась в бесконечный, высасывающий душу кошмар, где день и ночь слились в единую пульсацию боли и притворства. Я чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью: с одной стороны — ледяные требования акционеров, ждущих от меня чуда, с другой — бешеная, неконтролируемая ярость Дамира, который превратил каждый мой рабочий час в публичную казнь.

Дамир Викторович… Каждое утро я входила в его кабинет, и мой желудок скручивало узлом от ненависти. Он не просто спорил со мной — он втаптывал в грязь каждое мое слово. Он орал, швырял папки, высмеивал мои таблицы, обвиняя в бездушии и механистичности. Я видела, как он смотрит на меня — как на врага, укравшего его родовое гнездо. Но что я могла сделать? Акционеры требовали сокращений, они дышали мне в затылок, присылая письма с пометкой «срочно». Я была зажата между наковальней их жадности и молотом его ярости.

А внизу, глубоко во мне, продолжал вибрировать ад.

Мастер… этот садист, что управлял пультом, не давал мне покоя. Весь рабочий день я жила в режиме прерывистой стимуляции. Стоило мне выйти к доске или начать отвечать на звонок, как яйцо оживало. Рваные толчки, низкий гул, внезапные вспышки на максимальной мощности. Я научилась говорить, не меняя интонации, когда мои внутренности плавились. Научилась стоять ровно, когда ошейник под боди впивался в горло от судорожного вдоха.

Я работала на износ. Четырнадцать, шестнадцать часов в сутки. Я заваливала себя бумагами, графиками, проверками складов — всё, чтобы только заглушить мысли. Чтобы ночью, вваливаясь в пустую квартиру, просто рухнуть на кровать в одежде и провалиться в тяжелое забытье без сновидений. Чтобы не чувствовать, как инородное тело распирает меня внутри, как кожа под ошейником зудит и горит. В работе не было времени страдать. В работе была только цель — выжить.

Но когда я садилась в машину после полуночи и захлопывала дверь, стальная маска Киры Волковой осыпалась пылью.

Я вцеплялась в руль, утыкалась в него лбом и выла. Горькие, злые слезы обжигали щеки. Я ненавидела Дамира за его самодурство, за то, что он видел во мне только «столичную суку», не желая понять, что я пытаюсь спасти хотя бы часть его империи. Я ненавидела Мастера за то, что он лишил меня власти над собственным телом. И больше всего я ненавидела себя за то, что я сама принимала правила его игры.

Был еще Сеня. Добрый, заботливый Семен, главный технолог холдинга. Он был единственным, кто не смотрел на меня как на врага. Он приносил мне чай, беспокоился о моей мнимой болезни, пытался ухаживать, предлагал подвезти…

— Кира Александровна, вы совсем себя не бережете. Посмотрите на свои руки, вы же вся дрожите, — шептал он, пытаясь коснуться моего плеча.

И мне хотелось закричать: «Не трогай меня!». Его доброта была навязчивой, душной. Она не имела ничего общего с тем, что мне было нужно. Мне не нужен был чай и сочувствие. Мне нужен был кто-то, кто сорвет с меня этот ошейник или, наоборот, затянет его так туго, чтобы я перестала чувствовать эту разрывающую пустоту внутри. Сеня был «не тем». Никто в этом стерильном мире офисов не был «тем».

Я жила только одной мыслью — пятница.

Эта надежда была моим единственным спасением. Я ждала встречи в «Бездне» как помилования. Мое тело, доведенное до предела неделей воздержания и постоянных пыток пультом, умоляло о разрядке. Я была готова на любое унижение, на любую боль, лишь бы Мастер, наконец, позволил мне кончить. Лишь бы он вытащил этот проклятый датчик и дал мне ту единственную вспышку, которая сожжет всю мою ненависть, усталость и позор.

Я смотрела на календарь и считала часы. Пятница. Пятница станет концом этого безумия… или началом нового, еще более темного витка. Но сейчас мне было всё равно. Я просто хотела, чтобы это закончилось.

Четверг в обед стал точкой невозврата. Я сидела в своем кабинете, пытаясь сфокусироваться на логистических схемах, когда мой личный телефон коротко вибрировал. Одно сообщение. От неизвестного отправителя, но я узнала этот стиль мгновенно. Холод пробежал по коже, заставляя затаить дыхание.

«Мастер требует: завтра, весь день, вы ходите с тем, что ждет вас в почтовом ящике, не извлекая предыдущий сувенир. Вы должны явиться к нему в полном облачении».

Экран погас, а я осталась сидеть, глядя в пустоту. Сердце забилось в каком-то безумном, рваном ритме. Первая мысль, прошившая мозг, была не о боли и не о страхе. Это был чистый, концентрированный восторг.

Он помнит. Он думает обо мне.

Всю неделю, пока Дамир втаптывал меня в грязь, я чувствовала себя мусором. Но Мастер… его приказ означал, что я для него существую. Что он планировал мою пятницу еще до того, как она наступила. Он не просто ждал встречи — он уже незримо присутствовал в моей жизни, диктуя правила игры. Эта мысль обжигала сильнее, чем датчик внутри. Но следом пришло осознание: завтрашний день в офисе превратится в изощренную пытку.

До конца дня я не могла сосредоточиться на работе, думая и мечтая о том, что же там могло быть.

Оставшуюся часть дня я провела как в лихорадке. Я дергалась от каждого шороха, а когда Дамир в очередной раз вызвал меня «на ковер», я почти не слышала его криков. Я смотрела на его шевелящиеся губы и думала только о том, что лежит в моем почтовом ящике.

Когда я, наконец, добралась до дома, я буквально взлетела по ступеням. Извлекла из ящика небольшую, тяжелую черную коробочку, обтянутую бархатом. Я не рискнула открывать её в подъезде — мне казалось, что соседи увидят это сияние порока, исходящее от картона.

Захлопнув дверь квартиры, я даже не сняла плащ. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила коробку. На мягком ложе из алого атласа лежала анальная пробка из тяжелой, полированной стали. На её широком основании тускло поблескивал крупный темно-красный кристалл, похожий на каплю застывшей крови. Холод металла обжег пальцы, и я невольно всхлипнула.

Она была крупной. Устрашающе гладкой. Я представила, как эта сталь будет обжигать холодом, а затем постепенно нагреваться от тепла моего тела, заполняя меня до предела. Мастер не просто давал мне игрушку — он давал мне весомое, тяжелое напоминание о своей власти.

Я стояла посреди прихожей, прижимая холодную сталь к пылающей щеке. Завтра… завтра я надену это вместе с ошейником. Я буду идти по коридорам холдинга, буду терпеть издевательства Дамира, зная, что я переполнена Мастером. Эта двойная тайна, эта двойная пытка… я одновременно ненавидела его за это и была готова целовать следы его сапог за то, что он делает меня такой живой.

Ночь прошла в полузабытьи. Я ласкала сталь пальцами, поднося её к свету лампы, и представляла, как завтра в это же время я буду ползти к нему по ковру, и сталь внутри меня будет звенеть от каждого движения.

Пятница превратилась в изощренный круговорот боли, унижения и яростного сопротивления. Утро в ванной было коротким эпизодом персонального ада: введение тяжелой стальной пробки, пока внутри уже находилось яйцо, казалось физически невозможным. Прибор-датчик давил на переднюю стенку, а холодный металл — на заднюю, зажимая мои внутренности в тиски. Я стояла, вцепившись в раковину, с трудом сглатывая слюну, пока ткани растягивались, принимая этот холодный, распирающий груз.

Каждый шаг до машины, каждое нажатие на педаль отдавалось во мне двойной пульсацией. Я чувствовала себя переполненной, буквально нафаршированной чужой властью.

В офисе Дамир превзошел сам себя. Едва я вошла в его кабинет, он встретил меня своим излюбленным тяжелым взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение.

— Кира Александровна, вы сегодня двигаетесь так, будто боитесь расплескать свою драгоценную спесь, — бросил он, небрежно кивая на стул. — Садитесь. У нас много нерешенных вопросов по вашим… «фантазиям» об экономии.

Я медленно опустилась на жесткое кожаное сиденье. Стальное основание пробки с силой вдавило металл внутрь, и яйцо-датчик жестко уперлось в шейку матки. Воздух из легких выбило мгновенно. Я невольно вскинула голову, сжимая подлокотники так, что костяшки побелели.

— Что такое, Волкова? — Дамир издевательски прищурился. — Кресло слишком жесткое для вашей нежной столичной задницы? Или это совесть наконец-то начала колоться?

— Моя совесть в идеальном порядке, Дамир Викторович, — я выдавила это сквозь зубы, чувствуя, как ошейник под боди впивается в горло. — В отличие от ваших манер. Если вам не нравится, как я сижу, можете заказать мне ортопедический пуф. Акционеры наверняка одобрят такие расходы ради моей рабочей эффективности.

Дамир оскалился. Он явно не ожидал, что я огрызнусь в таком состоянии. Он на мгновение замер, а затем я почувствовала знакомый ледяной ужас — яйцо внутри меня ожило. Мастер включил максимальную мощность.

Меня бросило в жар. Вибрация билась о сталь пробки, резонируя и усиливаясь в разы. Это был хаос. Я чувствовала, как внутри всё ходит ходуном, как горячая смазка начинает течь, пачкая белье. Перед глазами поплыли пятна, но я упрямо вскинула подбородок.

— Так вот, насчет логистического центра… — мой голос дрогнул, стал глубже, с хрипотцой, которую я не могла скрыть.

— Вы краснеете, Кира, — перебил он, откровенно наслаждаясь моей заминкой. — И этот ваш голос… Знаете, глядя на вас, мои замы задаются вопросом: вы финансовый контролер или элитная шлюха, которая забрела в офис по ошибке? От вас буквально веет… специфическим желанием. Может, вам стоит сменить парфюм на что-то менее вызывающее? Например, на запах хлорки, чтобы соответствовать вашим ледяным отчетам.

— Если ваши замы думают об этом во время совещаний, Дамир Викторович, то проблема не в моем парфюме, а в уровне их тестостерона и вашей дисциплине, — я буквально выплюнула эти слова, игнорируя то, как вибрация выкручивает мои мышцы. — И если вам так интересно содержимое моего белья, то боюсь, ваш бюджет не потянет даже консультацию по этому вопросу.

Его глаза вспыхнули яростью. Он снова нажал на кнопку — вибрация прекратилась так же внезапно, как и началась, оставляя меня в пугающей, звенящей пустоте.

— Ваша дерзость когда-нибудь вас погубит, — прорычал он, нависая над столом. — Идите работать. И принесите мне пересмотренный план к пяти часам. Если я увижу хоть одну ошибку, вы будете переделывать его всю ночь. Лично.

Весь остаток дня прошел в этом безумном ритме: изнуряющее распирание, внезапные вспышки вибрации и хамские, грязные придирки Дамира. Я ненавидела его каждой клеткой тела. Я ненавидела ту легкость, с которой он втаптывал меня в грязь, и ту власть, которую имел надо мной Мастер.

Когда я, наконец, села в машину перед поездкой в «Бездну», я разрыдалась. Это были слезы безумного напряжения. Я чувствовала сталь внутри, чувствовала датчик и нестерпимый ошейник. Я была доведена до предела. Я жаждала пятницы не как удовольствия, а как конца этой бесконечной пытки. Я хотела, чтобы Мастер сорвал с меня всё это железо, вытряс из меня всю накопившуюся ненависть к Дамиру и просто… дал мне закончить. Хоть как-нибудь.

Я завела мотор и рванула с парковки. Я ехала в «Бездну», не зная, что на этот раз Мастер подготовил для меня не просто урок, а полное крушение последних границ моей личности.