Утро после Тринадцатой Луны наступило не с восходом солнца, а с приходом тяжелого, свинцово-серебряного тумана.
Я сидела перед большим овальным зеркалом в резной раме из черного дерева. Мои рукава были подкатаны до локтей, и я не могла оторвать взгляда от собственных рук.
На правом запястье, прямо поверх пульсирующей вены, горела золотая татуировка — оскалившийся ликанский волк, объятый языками Северного пламени. Стоило мне подумать о Калеоне, как узор начинал наливаться приятным, глубоким телом, словно к моей коже прикасались горячие пальцы Альфы.
На левом запястье вилась серебряная вязь — тончайшая эльфийская корона, переплетенная плетями ночного жасмина. От нее исходил нежный, прохладный мороз, который успокаивал жажду и приносил в мысли звенящую ясность каждый раз, когда я вспоминал
