В бреду 2
2631 Words
Элу чудилось, будто у него в груди прижилась какая-то страшная колючка, и теперь она прорастает наружу, разрывая тело своими шипами. Почему так невыносимо больно?!
– Терпи! Ты сильный. Ты выдержишь, – голос уверенный и спокойный. Незнакомый. – Я не знаю, кто ты, но я знаю, что ты очень сильный. Смерть не получит тебя. Смерть тебя не получит!
Сильный? Ясно-понятно, сильный. В этом мире попробуй быть другим. Есть только два пути: быть сильным или сдохнуть в отчаянии. Сдохнуть намного проще… Сдохнуть очень хочется. Да, просто смириться и сдохнуть. Но только… смиряться он никогда не умел.
***
И снова призраки прошлого…
«Выглядишь совсем мальчишкой… Но… сила в тебе такая… Даже пугает!»
Исчезни, Аллонда, исчезни! Проклятье! Хоть после смерти отпусти!
Ворон, Ворон, что ж ты себе ноги не переломал, когда они тебя в её лавку понесли?
«Я никогда тебя не предам, любимый, поверь!»
Провались в Бездну, лживая дрянь!
И вот уже Нивирт, вцепившись в него, шепчет с горечью, заглядывая в лицо: «Ну, ты же мне веришь? Ты знаешь, что я плохого не скажу. Ну брось ты её! Брось, пока не поздно…».
Ни-и-и-и-в! Брат! Темные брызги крови на светлых камнях, отрубленная рука, бледная в призрачном лунном свете, опрокинувшись от удара в живот, высокий темноволосый паренёк медленно падает вниз со стены.
Прости меня, братишка! Прости меня! Все меня простите!
Сколько было пройдено вместе…
«И плеть, и кнут, и кочерга… И Горбач, и ещё с «каменоломней» память осталась, и драки уличные… Всё было, милая моя! Хотела знать, как я жил? Вот теперь слушай!»
Эта боль в спине… Будто шкуру сняли. Может, это снова плеть?
Свист плети, разрезающей воздух и вонзающейся безжалостно в твоё тело, въелся в память навсегда. И даже будучи теперь взрослым, Эл часто вздрагивал, услыхав этот звук.
***
Плеть надсмотрщика взвизгнула где-то рядом, и Эливерт пугливо прижался к материнской юбке. Их выстроили в ряд, будто скот на ярмарке. И теперь все стояли, понурив голову, напряжённо, боясь поднять взгляд. Эливерт глянул исподтишка.
Мужчина рядом с главным надсмотрщиком был высоким и худым. Тёмная острая борода и впалые щеки делали его лицо каким-то неприятным, вытянутым, угловатым. Большие тёмные глаза скользили с холодным вниманием по выставленным на показ рабам. Тандар, старший из надзирателей, шёл рядом, чуть позади, улыбался заискивающе и время от времени услужливо что-то пояснял.
Они уже поравнялись с Эливертом, и тот спешно опустил глаза. За дерзкий взгляд от Тандара можно схлопотать по лицу (если ему покажется, что взгляд был дерзким). Эл видел лишь запрошенные пылью высокие сапоги, шагавшие мимо. И вдруг высокий тёмный незнакомец приостановился и сделал шаг назад. Тут уж Воронёнок не выдержал, посмотрел испуганно на незнакомца…
А тёмный пристально разглядывал поникшую дрожащую Лану. Тандар спешно протянул зажатую в руке плеть, приподнял рукоятью подбородок девчушки. Сестра испуганно хлопала огромными светлыми глазёнками.
– Сколько тебе лет, девочка? – спокойно осведомился пришлый торговец.
– Двенадцать, – тихонько пискнула Лана.
Мать с тревогой косилась на неё, вцепившись в руки обоих детей. Эл чувствовал, как она сжимает его ладонь всё крепче и крепче.
– Нетронутая?
Лана нахмурила тонкие тёмные брови, силясь понять, что с неё спрашивают.
– Мужчины тебя уже брали? – невозмутимо пояснил свой вопрос незнакомец.
Она замотала головой, стыдливо опуская глаза, румянец пятнами разлился по щекам.
Незнакомец продолжал разглядывать её.
– Хороша, эрр Летар? – не утерпел надсмотрщик.
– Хороша, – без всяких эмоций кивнул высокий торговец. – Эту возьму. Есть у меня один покупатель, большой любитель хорошеньких невинных дев. Уж не знаю, чем они его так прельщают, но платит он за таких наложниц щедро. Так что девочку беру. Сколько ты за неё хочешь?
– Сотню, не меньше!
– Эрр Тандар, я у тебя не всех рабов купить хочу, а одну маленькую тощую девицу, – покривился покупатель. – Мне же ещё на ней заработать надо…Где твоя совесть?
– Совесть, друг мой эрр Летар, в наших делах штука непозволительная, – хмыкнул главный надсмотрщик. – Дешевле девчонку не отдам. В Левенте мне за неё две сотни отсыплют.
– Ладно, – угрюмо кивнул высокий. – За эту дам сотню. А за тех двух, что я прежде выбрал, даже не пытайся столько просить! Сотню за обеих, не больше.
– По рукам! – сразу же согласился Тандар.
Тощий тёмный Летар оглянулся на двух молодчиков, поджидавших чуть в стороне, кивнул небрежно на Ланку. Главный надсмотрщик грубо выдернул девочку из общего строя. Но увести её не успели – до всех наконец-то, разом, докатилось осознание того, что происходит.
– Мама! – отчаянно заблажила сестрёнка, бросаясь обратно к матери.
Лаиса вцепилась в свою девочку так, что не сразу вышло оторвать. Заливаясь слезами, она рвалась вперёд, потом упала на колени, обнимая ноги равнодушно глядящего сверху эрра Летара. Эл ринулся на помощь, но тётка Иланга сцапала его и помешала.
– Пощадите! Не отнимайте! Милосердной Матерью Мира заклинаю, не разлучайте! Умоляю, умоляю…
– Пошла прочь, дура! – замахнулся Тандар.
Но тут уж Эл выскользнул из пальцев Иланги, подскочил, закрывая собой мать, и плеть, взвизгнув коротко, впилась в детскую спину.
– Постой! – Летар остановил вновь занесённую руку, с усмешкой поглядел на Лаису, стоявшую на коленях. – Не разлучать, говоришь? Эрр Тандар, а я, пожалуй, и эту возьму… Только не за сотню!
– Эта тебе на что? – весело рассмеялся главный надсмотрщик, довольный новой сделкой. – Тебе не кажется, что для невинной розы она уже слегка подувяла? У неё вон детей двое…
– Да, не юна… – согласился высокий. – Зато как красива! За что люблю Вифрию – это смешение южной и северной крови родит исключительно красивых женщин. Куда до них герсвальдским… Так что, забираю и дочку, и мамашу! Если никто не купит – себе оставлю. Красивая южанка. Но думаю, с продажей я не прогадаю…
– Мама! – испуганно всхлипнул теперь уже Эливерт, когда помощники Летара, подняли с колен Лаису. – Мамочка!
Он заревел, не сдержавшись, отчаянно цепляясь за её юбку. Лаиса причитала и выла, эхом ей вторила Лана.
– Эрр Летар, может, ты тогда их всех кучей заберёшь? – захохотал Тандар. – Глянь, тут ещё одна баба имеется и мальчонка… Раз у тебя есть покупатели на красивых девочек, может, найдутся и любители красивых мальчиков?
– Нет, с этим не ко мне, – покривился торговец. – Я дела веду с людьми, у которых честь есть. Такую мерзость я не понимаю… Но в Левенте, впрочем, падких до утех с детьми хватает. Предложи его там! А я… Нет, нет!
– Честь есть… Самому-то не смешно? – продолжал усмехаться надзиратель. – Эрр Летар, мы торгуем людьми: я, ты, они, и те, кто их покупает, тоже с нами заодно… Мы продаём жизни. Мы хуже убийц. Мальчики, девочки, мужчины, женщины… Какая разница кому и зачем? Не делай вид, что ты благороднее меня! Тебе также нет дела до того, что сделают с этой девчонкой, как мне нет дела до того, что будет с этим пацаном. В Бездне мы всё равно встретимся все вместе! И я, и ты, и «твои люди чести». Не хочешь их забирать – не надо, но морали меня не учи!
– Я не хотел сказать, что у тебя нет чести, – примирительно кивнул торговец. – Лишь то, что мальчик мне не нужен. Ну а эта… Да она уже стара и уродлива. Такой только в поле пахать. Нет, эрр Тандар, этих оставляю тебе… Идём! Что тут у тебя ещё есть?
И они просто пошли неторопливо дальше, уже не слушая, что творится за их спиной.
А там двое молодчиков тащили прочь к стоявшему неподалёку обозу двух упирающихся, завывающих тоскливо невольниц. За ними пытался бежать ревущий в голос мальчишка. Но его оттащили надсмотрщики, швырнули обратно к притихшей толпе.
Плети засвистели на разные голоса. Но боль ударов не могла заглушить боль разорвавшегося на части сердца.
– Мамочка, мама! Не бросай меня! Лана, мама! Я хочу к маме! Ма-а-а-а-м-а-а-а-а!
– Рот закрой, щенок! Хватит скулить! – Эливерт получил пинок в живот, и на несколько мгновений потерял способность кричать и плакать, только корчился безмолвно.
– Эй! Убьёшь – из жалования заплатишь! – предостерёг Тандар одного из своих людей, заметив бесчинство.
Главный надсмотрщик уже провожал к обозу недавнего своего гостя.
– Поднимайся, гадёныш! Завоешь – пришибу и денег не пожалею!
Эливерта поставили на ноги. Он смотрел, как покатился прочь обоз. Привязанные к нему рабыни оглядывались ещё долго, пока могли хоть что-то различить издали. Он смотрел им вслед, закусив губу, чтобы не орать в голос, слёзы градом катились по лицу. Но в какой-то момент прорвало – будто душу вынули, и он устремилась вдогонку матери.
– Ма-а-а-м-а-а-а! – закричал Эливерт, снова бросившись вперёд.
Его поймали, сбили с ног, снова запели свою кровавую песнь плети. Он понимал, что сейчас его убьют, но это не пугало. Куда страшнее было остаться одному. Навсегда.
– Пощадите, славные эрры! Пощадите! Он уймётся сейчас, он не будет больше кричать!
Иланга неожиданно выдернула его истерзанное тело из-под ударов, оттащила в сторону.
– Хоть звук услышу… – пригрозил кто-то.
– Нет, нет… Он молчит, молчит! – тётка зажимала рот Эливерта грязной ладонью.
Но он и сам уже не плакал и не кричал.
Никогда больше! Ни один из этих мерзких безжалостных взрослых не увидит его слёз. Он больше не будет плакать никогда. Он будет терпеть, как бы ни было больно. Он будет сильным. И однажды они все заплатят за то, что сделали! Они все!
Кто они? Да он и сам не знал. Сейчас это было не так уж важно… Важно, что надо забыть про слёзы, важно, что надо быть сильным, надо выжить, чтобы потом найти маму, освободить её и увезти отсюда прочь, на Юг, где не бывает рабов, и никого не бьют плетью…
***
Он их, ясно-понятно, не нашёл. Ни Лаису, ни Ланку.
В тот день он видел своих мать и сестру последний раз. Он не забывал о них никогда. Нельзя сказать, что сделал всё возможное и невозможное для их розыска, но всё-таки искать пытался. И не терял надежды, что однажды судьба подарит долгожданную встречу. Но этого так и не случилось…
А тогда, в хмурый непогожий день, на дороге в Левент, глядя вслед уезжавшему обозу, он поклялся, что больше никогда не проронит ни одной слезы. И клятву эту до сих пор сдерживать получалось.
В тот день, когда он навсегда потерял своих родных, Эливерт умер в первый раз.
Он остался совсем один, и что-то угасло в сердце навеки. Лаиса ему солгала. Любовь – это никакое ни счастье. Любовь – это боль. Это невыносимая боль и горе. Потому что нет ничего страшнее, чем любить и потерять. Ничего нет в этом мире ужаснее, чем потерять тех, кого ты любишь!
Маму и сестрицу угнали невесть куда. Что стало с отцом, ведает только Дух-Создатель. Скорее всего, сложил голову ещё в родной деревне. Или же попросту удрал в лес (как сказала тётка)… А это ещё хуже, чем если бы он помер.
Эливерт теперь был совсем один, хоть рядом маячила костлявая мрачная тень Иланги. Он знал, что надо быть сильным. Но быть сильным, когда сердце скулит как раненый пёс, невозможно. И он заставил его умолкнуть.
В тот день под жестокими ударами плети умер светлоликий улыбчивый мальчик с сияющими серебром глазами. В тот день на свет появился кто-то другой: волчонок, зверь, клыкастый, озлобленный, нападающий раньше, чем посмеют обидеть.
Потом он умирал ещё много раз… Но тогда это было впервые. И так страшно было понимать, что внутри пустота, и сердце будто замерло и перестало биться привычно.
Но так было нужно! Нужно, чтобы выжить. Чтобы быть сильным. Чтобы выбраться из капкана. Чтобы найти мать и сестру.
Он не забывал про них! Он знал, что будет сильным ради них. И он был сильным.
Даже когда их с тёткой привезли в «каменоломни» – местечко, где из рабов выбивали всё человеческое, где учили покорности, тупой бездумной покорности скота. Там учили смиряться. Но смиряться он никогда не умел…
Он, к счастью, провёл там не больше дюжины дней. Но шкура Ворона до сих пор помнила эти дни, и узорные росписи на спине от кнута останутся с ним до последнего вздоха.
«Смирись! Делай, что велят!» – шептала как заговор тётка.
Да только не умел он смиряться!
И не мог бить других, как заставляли надсмотрщики. Он готов был сам умереть, но не причинять боли таким же несчастным беднягам, как он сам. Но именно там, в мрачной вонючей темнице, Эл научился слушать свою тётушку, что нашёптывала тихо на ухо новые истины, по которым никогда не жил он, и никогда не жили его родители. Но она настойчиво повторяла, она уговаривала, она обещала свободу… Если, ясно-понятно, он её станет слушать и делать, как она велит.
И он послушался, и научился притворяться, и ему поверили, и их выпустили из подземелий, и продали новому хозяину. Их обоих. Ведь Эл не мог бросить Илангу. Он упросил хозяина выкупить и её.
Хозяин был странный. Он Эливерта пугал. У него был такой голодный взгляд, что хотелось забиться в угол. Но он помнил, что надо быть сильным. И потому он продолжал притворяться, улыбаться и скрывать свой страх. Хорошо, что тогда он был слишком мал, чтобы понимать, какая участь ему уготована. Иначе он просто не смог бы сыграть так, как было нужно.
Понял он всё уже потом, когда они сбежали. Вернее, он даже не понял, объяснила снова сердобольная тётушка.
Когда Эл заикнулся о своих необъяснимых страхах. Иланга только усмехнулась: «Ещё бы, есть чего испужаться… Эх, в Бездне бы они все сгнили, развратники эти старые!».
Он смотрел на неё огромными глазищами, чистыми, как северные озера, и не понимал ничего. Тётка шумно вздохнула: «Вот за что мне это наказание? Почему я тебе должна всё это объяснять? Всё, про этот проклятый мир! Что ж мать тебе этого не объясняла? Одними сказками почивала… А я теперь рассказывай… Ну, слушай, дружок! Думаешь, люди добрые и хорошие? Нет, уроды они, злобные, жадные и похотливые уроды! Знаешь, что это значит «похотливые»? Нет? Сейчас разъясню…»
Разъясняла она умело. Через год залезть в чужой карман уже казалось лишь весёлой шалостью, азартной игрой – поймают или нет, стащу или не сумею? Грязные кабаки, гудящие до рассвета, стали привычными и родными. Отборная брань, что сыпалась с губ пьяных хамоватых приятелей его тётушки, уже не резала слух и часто оседала на его собственном языке.
И даже когда у него на глазах эти самые случайные дружки задирали юбку Иланги в каком-нибудь воняющем мочой закоулке, требуя своей награды за выпивку и еду, он уже взирал на это совершенно равнодушно. Спокойно присаживался неподалёку подождать, пока всё закончится, и можно будет, наконец, пойти выспаться в какой-нибудь вшивый угол, который они нашли на эту ночь.
И только сны возвращали дорогие сердцу образы – золото маминых волос, серебряный смех Ланы, крепкие шершавые руки отца, когда он подхватывал его и усаживал себе на плечи. Он всегда так делал, пока Эл был мал, если они вместе отправлялись на речку за рыбой.
Просыпаясь утром, Эливерт лежал подолгу, глядя в стену или потолок, слушал храп пьяной тётки. И ему начинало казаться, что все его воспоминания – это просто красивые сны. Он начинал сомневаться, а была ли когда-то эта другая жизнь… Может, он придумал эту добрую сказку про дом и семью, которых и не было никогда.
Но даже сомнения не могли лишить его тайной надежды, и, колеся в то время по всем северным землям, он без конца заглядывал в чужие женские лица – а вдруг они всё-таки существуют, те, что продолжают жить в его снах?
«Где ты, Ланка? Юная девочка, с тёмными косами и глазами, бездонными как небо… Где же ты теперь, сестрёнка? Что с тобой сделали? Во что превратили?
Помнишь, как ты любила пугать меня страшными байками на ночь? Так ладно рассказывала, что потом сама боялась засыпать. Тогда мы оба ещё не знали, что жизнь куда страшнее. Что никакое сказочное чудище не сравнится с обыкновенной человеческой подлостью.
Ни в одной из твоих жутких сказок, тебя не продавала собственная тётка. Ты не рассказывала о том, как выживают на улицах, как бьются в кровь, как прячут нож в рукав, ломают рёбра ногами, как разбивают костяшки пальцев от лица таких же одичалых озлобленных «щенков». В твоих сказках та, ради которой готов был на всё, такая прекрасная и светлая, похожая, как казалось, на нашу матушку, не могла на деле обернуться продажной крысой, изменщицей и шлюхой. В твоих сказках никто не терял полсотни друзей за одну ночь…
Где же ты, Ланка? Где наша мама? Обнять бы вас в последний раз, коли ещё живы. Что ты вынесла за эти годы, родная? Что вынесла наша матушка? Может быть, вы уже за Гранью Мира? Тогда мы встретимся вскоре… Осталось немного. Поджидайте, родные мои! Я уже в пути…»
«Пожалуйста! Живи! Не сдавайся! Ты обещал меня ждать… Живи, родной мой, просто живи! Живи…»
Её голос вырвал из тёмной мягкой пустоты воспоминаний, снов и забытья. Ревущее пламя обступило привычно. И он взвыл от невыносимой боли, вонзившейся в тело тысячей ядовитых лезвий.
- Writer
