Ворон и радуга. Книга 1. Книга 2

В лесу 2

Наир был младшим братом Миланейи и частым гостем в её доме. Собственно, он стал первым, с кем познакомился Ворон в Лэрианоре, кроме самой целительницы. И до сих пор Эл смотрел на лэгиарна с улыбкой и удивлением.

Как и все «дети леса» (иначе ещё – лэрианы) Наир выглядел юным и красивым до совершенства. Лет ему было значительно больше, чем самому разбойнику, но Эливерту всегда казалось, что в гости к Миланейе зашёл ребёнок, юный отрок.

Беззаботный, лёгкий, светлый и счастливый, как солнечный зайчик. Всегда с улыбкой и распрекрасным настроением. Наир был до крайности доброжелателен и любезен. Постоянно держал в голове пару-тройку весёлых историй, дабы развлечь скучающего атамана. И поболтать с ним всегда было Элу в удовольствие, несмотря на всю их непохожесть.

Ворон только поражался, как можно прожить столько лет и сохранить эту дивную простосердечность ребёнка, такой чистый и светлый взгляд, такую искреннюю душевность. Рядом с вечно юным лэгиарном он ощущал себя ворчливым стариком, желчным и озлобленным на весь мир.

Порой он поглядывал на наивного приятеля чуть снисходительно, но чаще в душе просыпалось нечто сродни «белой зависти». Как бы Эливерт желал хоть на один день снова ощутить себя вот таким: легкокрылым, как стрекоза над сверкающей поверхностью пруда, счастливым и беспечным, как в далёком детстве, верящим в чудеса и доброту мира. Как бы он хотел забыть о боли, о предательстве, о подлости – словом, о настоящей жизни. Как бы ему хотелось жить здесь, в тихой лесной обители, и не знать никогда о проклятом гнилом мире смертных за пределами этой волшебной чащи.

У лэгиарна, наверное, тоже был повод обижаться на судьбу.

Мать Наира и Миланейи убили люди.

В былые времена, до воцарения на троне Кенвила ар Лоннвина, междоусобные стычки бессмертных и людей были явлением довольно частым. Да и сейчас расправы над «детьми леса» никого не удивляли. В одной из таких и погибла несчастная лэгиарни.

Наир мало помнил её. Бессмертные обладали отличной памятью с самого рождения, но ему тогда было меньше года, потому воспоминаний ему осталось немного.

Умершую мать заменила сестра.

А вот Миланейя помнила очень хорошо тот день. Именно потеряв свою маму, она приняла решение стать целителем. Она мечтала стать настолько сильной и могущественной, чтобы Вечная Дева не смогла больше отнять у неё никого и никогда.

Прошли годы, Миланейя стала сильной, могущественной и… мудрой. И поняла, что смерть – это часть жизни. Она неизбежна, а временами даже необходима. Она поняла, что спасти всех невозможно. И приняла это как должное. Но иногда на неё нападала прежняя одержимость.

Как вот теперь, с Эливертом. Она просто решила для себя, что в этот раз смерть проиграет и не получит этого обречённого. И ей удалось победить в этом поединке.

А ещё лэгиарни сумела простить людей за то, что они лишили её матери. Сумела понять, что не стоит ненавидеть всех смертных из-за того, что кто-то один причинил тебе зло и боль.

Эту простую мысль она пыталась донести и до Эливерта. Головой он понимал (даже соглашался), но душа пока не готова была принять такое.

Удар в спину оказался слишком болезненным, чтобы верить после этого кому-то вновь.

А вот Наир никогда не питал ненависти к людям, даже зная, что они стали причиной гибели его матери. Он вообще ненависти не питал. Никогда.

Подчас Эливерт всерьёз задумывался над тем, зачем судьба послала ему именно сейчас этих двух существ, наполненных светом. Может быть, Миланейя и Наир появились неслучайно? Может быть, он провалился во тьму настолько глубоко, что никогда бы не смог выбраться, не будь рядом этих сияющих и непохожих ни на кого солнечных «детей леса».

Но они были рядом. Они освещали его тусклый мир. И он понемногу выкарабкивался с тёмного дна обратно в жизнь.

***

Время для бывшего атамана остановилось. Застыло неподвижно. Почти на полгода он словно выпал из жизни.

Где-то там, за пределами его мира, жили и умирали люди, шли разговоры о войне с Севером, крестьяне собирали урожай, купцы вели торговлю, вольница чистила их кошели…

На смену лету пришла осень, а потом и зима. В третий её день Ворону стукнул двадцать один год. Но он не помнил об этом. Потому что потерял счёт дням. А больше никто не знал. Потому что у него больше никого не осталось, кроме неземной девы Миланейи, упрямо тянувшей его обратно в жизнь из цепкой паутины смерти.

Весь его мир на несколько месяцев ограничился маленькой комнаткой в доме целительницы. Взгляд успел изучить каждый причудливый сосуд со снадобьями, каждый пучок высушенных трав, каждую глиняную миску. Он мог с закрытыми глазами вспомнить узоры древесных колец на потолке и стенах. Боль уже не сводила с ума: наверное, раны заживали, или он просто привык  настолько, что перестал замечать. Казалось бы, в жизнь его пришли покой и затишье, о которых некогда мечтал.

Но он задыхался от собственной слабости и несвободы, задыхался в этом милом, уютном домике, задыхался без дорог, без неба над головой, без возможности вскочить в седло и умчаться к горизонту. Словно он, в самом деле, был птицей, которую заперли в клетку.

И даже эта волшебная «дочь леса», с локонами, сотканными из солнечных лучей,  облачённая в белые одежды, носившая на щиколотке низку звонкоголосых серебряных бубенцов, даже она, будучи рядом, не могла заменить ему то, что он утерял. Более того, то, что она одновременно была так  близка и так  недосягаема, порождало в душе мутную  иступлённую ярость.

Ворон чувствовал себя так, будто его упекли в темницу или в могилу.  Он устал быть мёртвым. Он хотел жить.

И день за днём, он упрямо пытался вставать, пренебрегая запретами лэгиарни,  и хотя бы гулять по комнате, опираясь на стену, или на крыльцо выходить.  А месяца через два-три бывший атаман уже совершал долгие прогулки – до дома своего приятеля Наира или в гости к предводителю местной вольницы Локу, с которым они быстро нашли общий язык.

Ноги подкашивались, и от слабости трясло всего, но с каждым новым днём шаги  становились всё твёрже. И Эливерт знал, что однажды он вернёт себе былую ловкость и силу. Он не смириться со своей ущербностью. Он не умеет смиряться.

Вифрийский Ворон ещё расправит крылья. И тогда придёт его час. Вернуться туда. В Эсендар. И вернуть долги.

***

А ещё в доме Миланейи жил ворон. Настоящий. Чёрный, хитрый, с крыльями и клювом.

Когда Эл увидел его впервые, решил, что у него снова горячка началась.

А что ещё было думать? Открываешь ты глаза спросонок, а рядом сидит здоровенная угольно-чёрная птица, косится на тебя, склонив голову на бок, и  сверкает тёмными бусинками глаз. Ворон несколько мгновений рассматривал его внимательно и слегка удивлённо, потом каркнул что-то, как показалось Элу, насмешливо и сочувственно одновременно.

Атаман мог бы поклясться, что понял птицу. В этом хриплом звуке прозвучало недоумение: «Гляньте на него – как же отделали дурака! В чём только душа держится? Непонятно…».

Птица отвернулась с гордым видом, потеряв интерес к неподвижному человеку, и перелетела на стол, поближе к лэгиарни, встопорщила перья, покорно подставляя голову под ласкающие пальцы хозяйки.

 – Это мой друг! Я его в лесу нашла. Он ранен был, как и ты. Видишь – выходила. И теперь он снова летает. И возвращается снова и снова. Он ко мне привязался, пока я его лечила…

Эливерт с трудом приподнялся, сел, свесив ноги со своего ложа.

– Любишь приручать диких зверушек? – усмехнулся он.

– Люблю вырывать из рук Вечной Девы тех, кого она уже считает своей добычей.

Похоже, ей не очень понравился его язвительный тон, но Эл продолжил в том же духе.

– А ты, оказывается, мстительна, моя миледи…

– Я справедлива, – холодно улыбнулась Миланейя. – Смерть отняла у меня мать, а я теперь отнимаю у неё  тех, кого она хочет заполучить. По-моему, это справедливо. Или ты бы хотел, чтобы я смирилась и позволила ей забрать тебя?

– Нет… – он качнул головой. – Смирение… это не то, что я ценю в других. А как его зовут, твоего крылатого приятеля?

Миланейя ещё не успела ответить. А птица, растопырив широкие крылья, каркнула громко и резко.

– Непокорный…  Хорошее имя! – одобрительно кивнул Эливерт и  затих под изумлённым взглядом девушки.

– Ты… его понял? – прошептала целительница.

– Навроде… – Эл и сам был изумлён не меньше.

– Я его понимаю. Но это из-за того, что я магию применяла, когда лечила его крыло. Как же… – лэгиарни растерянно смотрела на разбойника. – Похоже, я как-то умудрилась связать вас вместе. Лечила тебя, а он тут рядом был. Наверное, это из-за того, что вы с ним так похожи: нашла обоих полумёртвых, выходила... Вороны мои!

Она улыбнулась, покачав головой.

– Чудеса случаются… Он вернулся в небо. Значит, и тебе ещё летать, Эливерт!

– Да… Чудеса… – атаман похлопал призывно рядом с собой, и птица  тотчас спланировала со стола на его постель, степенно переступила лапами и  затихла под его осторожной  рукой.  – Знаешь, а твой ворон мне, видимо, снился, пока я лежал в горячке. Мне виделось какое-то чудище, похожее на птицу… А это, стало быть, он тут, рядышком со мной, шуршал. Бред так всё меняет причудливо.

Эл оставил в покое гладкие тёмные перья, добавил, припомнив:

– А ещё мне женщина снилась… Она умоляла меня быть сильным и не сдаваться, просила меня выжить. Какой она была, не помню… А вот слова въелись. Выходит, это я тебя слышал? Ты ведь со мной говорила, так? Я слышал твои слова, и они превращались в эти чудные сны.

– Наверное… – Миланейя пожала плечами неопределённо. –  А  что тебе снилось о той, которую ты любишь?

– Которую я ненавижу! – рыкнул вифриец.

– Нет, ты всё ещё любишь её. И не спорь! От этого твои мучения. В тебе сейчас очень много обиды и ненависти. Но и любовь ещё не вышла из твоего сердца окончательно. Ты не можешь её отпустить, потому что любовь в тебе смешалась с горечью. Это как яд, подмешанный в вино. Неразделимо и губительно.

– Ты права, отпустить её я пока не могу. Я ещё не отблагодарил её за всё, чем она меня так щедро одарила.

– А ты, оказывается, мстителен, – лукаво прищурилась Миланейя.

– Я справедлив, – он  в точности скопировал её тон. – Или ты считаешь иначе?

– Иногда надо уметь простить, – вздохнула девушка. – От возмездия она всё равно не уйдёт. Пусть её Небеса накажут! Поверь, Эливерт, ты не сможешь отомстить так, как сможет отомстить судьба.

– Нет уж, такое я не пропущу! – упрямо тряхнул он головой. – Сам хочу поучаствовать.

– И что же ты сделаешь?

– Не знаю. Не решил пока. Но у меня ещё достаточно времени…

Слова Эливерта лэгиарни явно расстроили, она нахмурилась и молчала довольно долго, наконец, произнесла:

– Нельзя тебе в Эсендар возвращаться. Хочешь, чтобы тебя добили?

– Хочу добить тех, кто хотел добить меня, – пояснил Эл спокойно и твёрдо. –  По-моему, это справедливо.

Она вздохнула, не зная, что возразить.

– Ладно, времени ещё действительно достаточно. Надеюсь, что ты образумишься, пока выздоравливаешь. Эл, про тебя один человек спрашивал. Хочет видеть тебя.

– Меня? – удивлённо нахмурился Ворон.

– Эрр Лок, атаман нашей вольницы. Он знает, про резню в Великом Городе. Ты выжил в этой бойне, в его глазах ты – герой. Ему очень любопытно поглядеть на тебя, сам понимаешь… Я сказала, вначале спрошу у тебя…

– Тоже мне… героя нашёл. Пусть приходит!  Чего уж там…

***

Когда эрр Лок явился к нему знакомиться, Эл даже представить не мог, что спустя неполные два года, он займёт место этого сурового немногословного  мужчины. Атаман Лэрианора оказался намного старше самого вифрийца. Да что уж скрывать, он показался древним стариком, потрёпанным жизнью. Но внутри этого дряхлого тела до сих пор жила сила  – камень, сталь и огонь смешались в единое целое.

Лок Ворону понравился сразу и навсегда. И, похоже, симпатия оказалась взаимной. С тех пор лэрианорский атаман  заходил к медленно идущему на поправку Эливерту довольно часто.

А однажды объявил, что давно подумывает уйти на покой, ибо стал стар и немощен, и своё уже от жизни получил сполна. Но прежде ему некого было поставить вместо себя, а теперь вот он видит, на кого можно оставить своих братьев. Спорить со старым атаманом в вольнице никто не стал. На тот момент Эливерт успел заработать себе такой авторитет в Лэрианоре, что оспаривать его право быть главой вольницы никто не посмел.

Но прежде чем это случилось, он всё-таки отправился в Эсендар, вопреки всем возражениям Миланейи  и собственному голосу рассудка. Это случилось только через год.

К тому времени, Ворон оправился от ран. И уже давно проживал в небольшом домишке отдельно от Миланейи. И, кажется, они оба вздохнули от этого с облегчением.

Хоть, признаться честно, в тот день, когда она предложила ему переселиться, вышло всё не очень-то красиво.

Зима только началась,  в Лэрианоре готовились встречать Солнцестояние. Ворон уже не лежал бревном всё время, но здоровым его тоже назвать было нельзя. Каждый день Миланейя колдовала над ним со своими зельями и травами. И вдруг она заявила это небрежное:

– Знаешь, тут совсем недалеко есть дом. Пустой. Там давно никто не живёт. Ты бы туда перебрался… А, когда надо, будешь ко мне приходить. Или я тебе зелья приносить буду. Ты ведь уже можешь без моего ухода обходиться? Боюсь, ты нескоро ещё окрепнешь полностью. Не держать же тебя здесь целый год!

– Надоел, стало быть? – скривился Ворон.

На душе отчего-то стало пакостно и горько. Понимал, что вроде всё правильно. Не дело разбойнику в её доме жить. Она – целительница, бессмертная лэгиарни, дочка Старшего, целомудрие хранит, а он – шантрапа, такому подле неё не место.

Но стало вдруг обидно, что вот так выпроваживает. И повода ведь не было. С тех пор, как Миланейя его отчитала за тот первый и последний поцелуй, он себе руки распускать не позволял, хоть иногда хотелось невыносимо. Да, он держался. Но она наверняка чувствовала это напряжение, ловила на себе его пристальные  голодные взгляды. Она не могла не замечать. Женщины всегда чувствуют такое.

Её слова задели за живое, и с языка невольно сорвался ехидный вопрос:

 – Боишься, что я не сдержусь? Так ведь снасильничать не смогу. Силёнок не хватит. Или опасаешься сама не сдержаться, а? Вдруг терпежа не хватит, забудешь обеты свои…

Договорить не успел. Звонкая пощёчина ожгла лицо.

– Прости! – хмуро бросил он, опустив глаза. – Хочешь, чтобы ушёл – уйду. Навязываться не стану…

И, лишь оказавшись в одиночестве в чужой брошенной хижине, Ворон понял, как права была Миланейя. Давно следовало уйти. Так правильно, так легче.

Быть рядом и не сметь даже коснуться – это со временем стало невыносимо. Он шёл на поправку, боль отступала, в тело возвращалась жизненная сила. И прекрасная целительница вызывала всё больше желания. Но она по-прежнему держалась на расстоянии. От этого хотелось иногда выть по-волчьи. А иногда её холодность порождала желание пойти и трахнуть первую же попавшуюся на глаза девчонку.

Женщин и в лесу хватало, как ни удивительно это было. Большинство из них являлись жёнами или любовницами разбойников. Но и свободные имелись.

И, с тех пор как он стал показываться людям на глаза,  они всегда поглядывали на вифрийца с кокетливым любопытством. Их не пугали его шрамы, его колючий взгляд и не слишком-то любезный тон. А тон у него теперь был исключительно язвительный.

Ворон понимал, что эти девицы никакого отношения не имеют к Аллонде, но не мог себя пересилить. Он не чувствовал к ним ничего, кроме пустоты и отвращения.

Нет, тело привычно отзывалось на близость другого тела. И думалось: «А почему бы и нет?».

Но внутри всё словно выгорело дотла.