Исчезни, но вернись

Глава 3

Айра перестала искать его взгляд.

Она не знала, в какой именно момент это произошло. Может быть, в субботу — когда просидела весь день за эскизами, перерисовывая его костюм снова и снова, пока не поняла, что делает это не ради работы, а ради него. А может, в воскресенье — когда удалила все его фотографии из папки «Референсы» и оставила только технические схемы. Без лиц. Без глаз. Без всего, что напоминало бы ей о нём.

Она решила: хватит.

Хватит ждать. Хватит надеяться. Хватит искать его взгляд в толпе, хватит ловить себя на том, что она смотрит в сторону двери, когда кто-то входит. Хватит.

Она будет делать свою работу. Её работа — это костюмы. Линии, ткани, цвета. А не то, как он смотрит сквозь неё. Не его молчание. Не его «ага».

В понедельник она вошла в примерочный зал со спокойным лицом. Улыбнулась Чану, кивнула Феликсу, поправила воротник Чанбину. Она была профессионалом. Она не смотрела в угол зала, где он стоял с телефоном. Не ждала, что поднимет голову или подойдёт. Она просто делала свою работу.

И это было легче, чем она думала.

Во вторник, ближе к вечеру, Айра зашла в лифт с коробкой образцов тканей. Устала, хотела домой и мечтала только об одном — лечь на диван и не двигаться.

Двери уже закрывались, когда в проём скользнула чья-то рука.

— Подожди.

Она подняла голову и замерла.

В лифт зашёл Хенджин.

Он не смотрел на неё. Нажал кнопку своего этажа и встал у противоположной стенки. Лифт поехал.

Тишина была такой плотной, что Айра слышала собственное дыхание. Она смотрела прямо перед собой, на цифры, которые медленно менялись. Четвёртый этаж. Пятый. Шестой.

— Ты перестала приносить эскизы, — сказал он вдруг.

Девушка вздрогнула. Её голос сел от неожиданности.

— Что?

Он не поднял головы от телефона, но голос его был ровным, без эмоций:

— Эскизы. Мои. Ты перестала их приносить.

Айра моргнула. Сердце заколотилось где-то в горле, но она заставила себя сохранять спокойствие.

— Я отдаю их Чану, — ответила она ровно. — Как ты и сказал.

Он обернулся. Посмотрел на неё — во взгляде не было холода. Но и тепла тоже. Просто... внимание. Как будто он впервые действительно увидел её.

— Я сказал? — переспросил он.

— В прошлый четверг. Ты сказал: «Отдай Чану, он решит». Я так и делаю.

Хенджин нахмурился. Он явно не помнил этого разговора. Или помнил, но не придал значения.

— Я... — начал он, но запнулся.

Лифт остановился на её этаже. Двери открылись.

Айра шагнула к выходу — и остановилась. Обернулась.

— Если хочешь посмотреть новые эскизы, они у Чана, — сказала она спокойно. — Я не хочу тебя беспокоить. Ты и так ясно дал понять, что моя работа тебе неинтересна.

Она вышла, не обернувшись.

Двери закрылись за ней.

А Хенджин остался стоять внутри, глядя на цифры, которые снова начали меняться. Он вдруг понял: впервые за две недели она не пыталась улыбнуться ему. Не пыталась понравиться. Она просто ушла.

И почему-то это задело его сильнее, чем её извинения.

На следующий день Айра искала чёрный шёлк для костюма Феликса в комнате для хранения тканей. Она перебирала рулоны, когда услышала, как открывается дверь.

Обернулась — и снова увидела его.

Хенджин стоял в дверях с листом бумаги в руках. Его лицо было непроницаемым — ни улыбки, ни тепла. Только холод.

— Я нашёл их, — сказал он без приветствия.

— Что? — нахмурилась Айра.

— Эскизы. — Он шагнул в комнату и протянул ей лист. — Я попросил их у Чана.

Айра взглянула на рисунок. Это был её эскиз — тот самый, для его сольного выступления. Она смотрела на него, не понимая.

— Зачем? — спросила она, поднимая глаза. — Ты же сказал, что тебе всё равно.

— Я помню. — Он говорил сухо, и в голосе не было ни капли тепла. — Я посмотрел. И знаешь что? Мне не нравится.

Айра замерла. Слова ударили её, как пощёчина.

— Что? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Я говорю, что это не то, — сказал он, тыкая пальцем в эскиз. — Слишком много деталей. Ты перегрузила костюм. Серебряные вставки? Они будут отвлекать от хореографии. А асимметрия? Это неудобно. Я не смогу в этом двигаться.

Айра смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Но ты даже не примерил... — начала она.

— Мне не нужно примерять, чтобы понять, — перебил он. — Я работаю на сцене не первый год. Я знаю, что будет смотреться, а что нет.

Он бросил лист на стол перед ней.

— Переделай, — сказал он холодно. — Всё. С нуля. И на этот раз без своих «творческих экспериментов». Мне нужно то, в чём я смогу выступать, а не то, что ты нарисовала для своей галереи.

Айра почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сжала кулаки, чтобы не дрожать.

— Значит, вот как, — сказала она тихо. — Ты даже не дал мне шанса объяснить. Ты просто... решил. Решил, что всё плохо.

— Потому что это плохо, — отрезал он. — И я не собираюсь тратить время на это.

Он развернулся и пошёл к двери. У самого выхода он остановился, но не обернулся.

— И ещё, — сказал он через плечо. — В следующий раз, когда захочешь показать мне что-то, сначала подумай, стоит ли.

Он ушёл.

Айра осталась стоять одна. В комнате, где пахло пылью и тканями, где было тихо и темно. Она смотрела на лист, лежащий на столе. На свой эскиз, в который вложила столько сил, столько души.

И чувствовала, как внутри что-то ломается.

«Он даже не дал шанса. Он просто... уничтожил всё».

Слёзы подступили к глазам, но она не дала им упасть. Она сжала лист в руках, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами.

«Я не сдамся. Я сделаю лучше. Назло ему. Я докажу, что я не просто дизайнер. Я художник».

Но где-то глубоко, в самом дальнем уголке души, она знала: его слова не просто задели её. Они оставили шрам.

И этот шрам будет болеть ещё долго.

В пятницу Айра сидела в своём кабинете, перерисовывая эскиз. Снова. Уже в третий раз. Она делала линии жёстче, убирала детали, упрощала крой. Всё, как он сказал. Всё, чтобы ему понравилось. Всё, чтобы он замолчал.

Она ненавидела себя за это. За то, что слушала его. За то, что позволяла ему решать, какой должна быть её работа. Но ещё больше она ненавидела его. За то, что он был прав. За то, что его слова застряли в голове и не давали покоя. За то, что он даже не сомневался, когда говорил с ней.

Она отложила карандаш и посмотрела в окно. Город тонул в сумерках. Где-то там, в этом же здании, он сидел в своей гримёрке и даже не думал о ней. Он просто жил своей жизнью. А она — она рисовала. Для него. Назло ему. Ради него.

«Я ненавижу его, — подумала она. — Ненавижу».