Исчезни, но вернись

Глава 4

Айра перерисовала эскиз к утру.

Не потому, что хотела. Не потому, что согласилась с ним. А потому, что не могла иначе. Его слова — «переделай всё, и на этот раз без своих творческих экспериментов» — засели в голове, как заноза, и не давали дышать. Она злилась на себя за это. За то, что позволяла ему решать. За то, что его голос звучал в её голове громче, чем её собственный.

Она убрала серебряные вставки. Упростила крой. Сделала линии жёстче, углы острее. Костюм стал функциональным. Удобным. Таким, в котором можно двигаться. Таким, в котором не будет ничего лишнего.

Она смотрела на него и чувствовала только пустоту. Это был хороший эскиз. Профессиональный. Правильный. Но он был не её. Не тот, в который она вложила душу. Не тот, который дышал.

Она свернула лист и положила его в папку. С глаз долой.

Утром её нашёл Чан.

Он появился в дверях её кабинета с двумя чашками кофе и улыбкой, от которой в груди становилось теплее. Не спрашивая разрешения, он вошёл, поставил чашку на стол и сел напротив.

— Ты не спала, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

Айра посмотрела на него. На его лицо, на то, как он смотрел — без осуждения, без давления. Просто смотрел. И она вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Не спала, — призналась она. — Переделывала эскиз.

— Тот, который он раскритиковал?

Она кивнула. Чан вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Покажи.

Она колебалась. Потом достала папку и выложила новый эскиз на стол. Чан смотрел на него долго. Слишком долго. А потом поднял глаза, и в них было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Это красиво, но… Это не ты, — сказал он тихо.

Айра замерла.

— Что?

— Это не ты, — повторил он. — Ты убрала всё, что делало тебя тобой. Серебряные вставки, асимметрию, игру света. Ты сделала костюм просто функциональным. Удобным. Но потеряла себя.

Айра смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Но он сказал...

— Мне плевать, что он сказал, — перебил Чан, и в его голосе впервые за всё время появилась сталь. — Ты не должна меняться ради него. Ты не должна ломать себя, чтобы ему понравиться. Ты — художник. Настоящий. И если он этого не видит — это его проблема. Не твоя.

Она хотела ответить. Хотела сказать, что это её работа, что она должна слушать, что он участник, а она дизайнер. Но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко она знала: Чан прав.

Он подался вперёд и накрыл её руку своей. Тепло разлилось по коже. Она посмотрела на него — и в его глазах было столько всего, что она не могла назвать. Нежность. Тревога. И что-то ещё. Что-то, от чего у неё сбилось дыхание.

— Ты не должна никому ничего доказывать, — сказал он тихо. — Особенно ему.

Айра молчала. Его рука была тёплой. Слишком тёплой. И на секунду ей захотелось остаться в этом тепле. Забыть о Хенджине. О его холодных словах. О том, как он смотрел сквозь неё.

Но она не могла. Потому что где-то в глубине, в самом тёмном углу, она всё ещё думала о нём. О том, что он скажет, когда увидит новый эскиз. О том, заметит ли он вообще.

Хенджин шёл по коридору, когда заметил их в кабинете Айры. Чан сидел близко. Слишком близко. Его рука накрывала её руку. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела на Хенджина. И внутри что-то дёрнулось. Резко. Больно. Он не понял, что это. Не хотел понимать.

Он просто прошёл мимо. Не остановился. Не заглянул. Но запомнил.

Запомнил, как её лицо смягчилось. Как она улыбнулась Чану. Как он смотрел на неё.

И это застряло в нём. Как заноза. Как раздражение. Как что-то, чему он не мог дать имя.

Днём Айра пришла на примерку. Она несла новый эскиз — тот, который переделала. Тот, который был «правильным». Она не хотела показывать его Хенджину. Не хотела снова слышать его голос. Но она должна была. Это её работа.

Она нашла его в зале. Он стоял один, у зеркала, поправляя воротник. Она подошла. Сердце билось где-то в горле, но она заставила себя сделать шаг.

— Я переделала, — сказала она, протягивая лист.

Он взял. Посмотрел. Долго. Слишком долго. Она ждала критики. Ждала холода. Ждала очередного «переделай». Но он молчал.

А потом поднял глаза. И в них было что-то, чего она не ожидала. Не тепло. Нет. Что-то другое. Что-то тёмное. Что-то, от чего у неё по спине пробежал холодок.

— Это... — начал он, но запнулся. Посмотрел на эскиз снова. Потом на неё. — Это что?

Айра замерла.

— Что? — переспросила она, не понимая.

— Это, — он ткнул пальцем в лист. — Это не твой эскиз. Это... — он усмехнулся. Коротко. Зло. — Это то, что я сказал тебе сделать. Ты сделала всё, как я сказал?

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Ты сказал переделать, — выдавила она.

— Я сказал переделать, — повторил он, и его голос стал жёстче. — Но я не говорил тебе ломать себя. Я не говорил тебе убирать всё, что делало тебя тобой. Я не говорил тебе становиться... — он запнулся, подбирая слово, — ...пустой.

Айра почувствовала, как к горлу подступает ком. Она хотела ответить. Хотела сказать, что это он заставил её. Что это он сказал «без творческих экспериментов». Что это он уничтожил её работу. Но слова застряли.

— Ты думаешь, я хотел ЭТОГО? — спросил он, и в его голосе впервые за всё время появилась не холодность, а что-то похожее на злость или иронию. Настоящую. Живую. — Ты думаешь, мне нравится смотреть, как ты убираешь всё, что делало этот костюм живым? Как ты превращаешь его в... в это?

Он бросил лист на стол. Не аккуратно. С силой. Бумага скользнула по столешнице и упала на пол.

— Я не это имел в виду, — сказал он тихо, но в голосе было столько всего, что она не могла дышать. — Я хотел, чтобы ты сделала лучше. А ты сделала хуже. Ты сделала так, чтобы мне было... — он замолчал. Сжал челюсти. — Забудь.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Хенджин, — позвала она.

Он остановился. Но не обернулся.

— Что ты имел в виду? — спросила она. — Что ты хотел сказать?

Он молчал. Долго. Слишком долго. Она видела, как напряглись его плечи. Как он борется с собой.

— Я хотел сказать, — начал он, и его голос был ровным, но в нём дрожало что-то, — что ты — художник. Настоящий. И я не хочу, чтобы ты переставала им быть. Даже ради меня. Особенно ради меня.

Он ушёл. Не обернулся.

Айра осталась стоять. Смотреть на лист, лежащий на полу. На свой эскиз. На то, что она сделала из-за него.

И чувствовала, как внутри всё переворачивается.

Он не признал ошибку. Он не извинился. Но он сказал то, что она не ожидала услышать. И это было хуже, чем его холод. Потому что теперь она не знала, что думать. Не знала, что чувствовать.

Он ненавидел её. Или... нет?