Клетка для двоих

Глава 2. Хозяйка кукол

Записку подсовывают под дверь. Белый прямоугольник на сером линолеуме — замечаю, только когда подхожу к выходу. Поднимаю. Бумага плотная, дорогая, с тисненым гербом академии. «Директор ждет вас. Башня Хейл. 14:00. Опоздания не приветствуются».

Пальцы сжимают край, бумага не мнется, упругая. Внутри — холодок. Женевьева Хейл. Сама вызывает. Значит, уже знает, что я здесь. Знает, зачем.

Смотрю на часы. Полдень. Два часа есть.

Поднимаюсь по лестнице в башню ровно в без пяти. Лестница винтовая, узкая, каменные ступени стерты посередине — миллионами ног за сотню лет. Перила чугунные, литые, с вензелями. С каждым шагом запах лилий усиливается. Тяжелый, сладкий, приторный. К горлу подкатывает.

Стены вдоль лестницы увешаны портретами. Женщины в строгих платьях, с высокими воротниками, с гладкими прическами. Все с одинаковыми глазами — светлыми, пустыми, смотрящими сквозь. На табличках под каждой: «Абигейл Хейл, 1887–1923», «Маргарет Хейл, 1901–1967», «Элизабет Хейл, 1934–2008». Хейл. Хейл. Хейл. Династия.

Чувствую их взгляды на себе. Со всех сторон. Даже те, что в профиль, кажется, косят глазами в мою сторону. Волосы на затылке шевелятся.

Последняя ступень. Дверь — высокая, темного дерева, с медной ручкой в виде львиной головы. Кольцо в пасти холодное, тяжелое. Стучу.

— Войдите, — голос низкий, грудной, обволакивающий.

Кабинет круглый — башня. Стены обиты зеленым шелком с золотым тиснением. Между окон — зеркала в тяжелых позолоченных рамах. Пол паркетный, темный дуб, покрыт огромным персидским ковром — бордовый, золотой, зеленый. Тяжелые бархатные шторы на окнах задернуты, хотя день солнечный. Свет только от настольной лампы с зеленым абажуром.

Запах лилий здесь невыносимый. Сладкая удавка.

Директриса сидит за столом. Огромный стол красного дерева с инкрустацией. На нем стопка бумаг, письменный прибор из серебра, телефон — старомодный, дисковый. Она сама — в зеленом платье, под цвет глаз, с идеальным пучком седых волос. Ни одной морщины на лице — будто восковая маска. Улыбается. Губы красные, яркие.

— Мисс Воронцова, — голос течет, как мед. — Я ждала тебя. Садись.

Не спрашивает, хочешь ли ты сесть. Указывает на кресло напротив. Сажусь. Кожа холодная, скользкая.

— Ты похожа на Катю, — она наклоняет голову, рассматривает. — Но глаза... другие. У Кати были теплые, мягкие. А твои — колючие, цепкие. Ты опаснее.

Внутри — укол. Она знала Катю. Близко. Слишком близко.

— Вы знали мою сестру?

Директриса смеется. Смех тихий, мелодичный, но от него мороз по коже.

— Знала, дорогая. Мы все здесь знали Катю. Талантливая девочка. Очень... доверчивая.

Последнее слово произносит с нажимом. Смотрит на меня в упор. Глаза у нее светлые, почти бесцветные, с темным ободком по краю радужки. Как у всех Хейл на портретах. Пустые и в то же время видящие насквозь.

— Я здесь, чтобы учиться, — голос ровный, сухой. — Искусству.

— Конечно, — она улыбается шире. — Искусству. Мы дадим тебе лучшее образование. Но есть правила, Алиса. Ты должна их знать.

Подается вперед. Пахнет от нее лилиями и еще чем-то — сладковато-гнилостным, тошнотворным.

— В Блэквуд-Холле свои законы. Студенты делятся на тех, кто задает вопросы, и тех, кто получает ответы. Первые здесь не задерживаются.

— Я буду второй, — отвечаю быстро. — Я здесь, чтобы учиться. Не задавать вопросы.

Она смеется снова. Смех как колокольчики, но в глазах — лед.

— Умная девочка. Но я вижу твои глаза. Ты будешь задавать вопросы. Все вы задаете. А потом исчезаете.

Сердце пропускает удар. «Исчезаете». Множественное число.

— Твоя сестра была особенной, — продолжает директриса. — Я возлагала на нее большие надежды. Но она сделала неправильный выбор. Надеюсь, ты не повторишь ее ошибок.

Встает. Подходит к окну, раздвигает шторы — солнечный свет врывается, режет глаза. Она стоит силуэтом на фоне света, лица не видно.

— Ты можешь идти, Алиса. Подумай о том, что я сказала.

Аудиенция окончена. Встаю. Ноги ватные. Иду к двери.

— И еще, — голос останавливает у порога. — Не ходи в комнату сестры ночью. Там ничего нет. Только призраки. А с призраками опасно разговаривать.

Обернуться. Она стоит у окна, смотрит на меня. Глаза блестят в полумраке.

Выхожу. Дверь закрывается за спиной с мягким стуком.

Лестница. Каждая ступенька давит в подошву. Голова кружится — то ли от запаха лилий, то ли от разговора. Останавливаюсь на полпути, хватаюсь за перила. Металл холодный, скользкий.

Мысль: «Она знает про Катю. Знает про ночь. Знает про все. И предупреждает. Или угрожает».

Солнце бьет в глаза, когда вываливаюсь из башни. Воздух на улице — живой, холодный, после лилейной духоты кажется нектаром. Жадно глотаю, легкие ноют. Прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза. В голове крутится: «Твоя сестра сделала неправильный выбор». Какая-то фальшивая нота в этом разговоре. Слишком сладко, слишком гладко. Как та конфета с ликером, что подавали на приемах у отца — снаружи шоколад, внутри обжигающая горечь.

Открываю глаза. На скамейке у входа Мэгги. Сидит, сжавшись в комок, пальцы теребят край дурацкого вязаного свитера. Увидела меня — дернулась, будто собралась бежать. Но застыла.

Подхожу. Сажусь рядом. Расстояние — метр, не меньше. Боюсь спугнуть.

Молчим. Она смотрит на свои колени. Я смотрю на башню. Секунды ползут, как муравьи по коре.

— Ты была у нее, — шепот. Тонкий, почти не слышный.

— Была.

— Страшно? — спрашивает и замирает.

— Тошно, — отвечаю честно. И замолкаю. Потом добавляю: — От лилий. Она вся пропахла ими.

Мэгги издает звук — не то смешок, не то всхлип. Короткий, задавленный.

— Она всегда так пахнет. Говорят, в спальне у нее целая оранжерея. Цветы, которые цветут зимой. Как она их выращивает — никто не знает.

Пальцы Мэгги перестают теребить свитер. Замирают на пуговице. Поворачиваюсь к ней. Она вся светлая, почти прозрачная — кожа, волосы, ресницы. Сквозь висок, кажется, видно, как пульсирует тонкая голубая венка.

— Ты знала мою сестру, — говорю негромко. — По-настоящему. Расскажи мне.

Молчит. Долго. Ветер шевелит сухие листья у скамейки. Где-то хлопает дверь.

— Она была добрая, — наконец. Голос тихий, но ровный. Не тот испуганный шепот, каким она говорила раньше. — Со мной все... как с пустым местом. Смотрят сквозь. Знаешь это чувство?

Киваю. Знаю.

— А она видела. Правда видела. Однажды сказала: «У тебя красивые глаза. Как озера в горах». Я даже не знала, что у меня есть глаза.

Мэгги поднимает голову. Смотрит куда-то вдаль, мимо меня. Губы дрожат.

— Мы сидели здесь часто. На этой скамейке. Она рисовала меня. Говорила, что я красивая. Представляешь? Я — красивая.

Слезы текут по щекам. Она их не вытирает.

— А про человека она говорила? — спрашиваю тихо.

Мэгги вздрагивает. Руки сжимаются в кулаки. Молчит.

— Мэгги.

— Говорила, — выдыхает. — Что встретила кого-то. Что он обещал ей всё. Любовь, будущее, счастье. Она светилась вся, когда рассказывала. А потом...

— Что?

— Потом перестала светиться. Стала бояться. Говорила: «Он боится меня. Боится, что я расскажу». А потом исчезла.

— Кто он?

Мэгги зажмуривается. Мотает головой.

— Не могу. Не могу. Он убьет меня.

Хватаю ее за руку. Пальцы ледяные, дрожат.

— Никто тебя не убьет. Я рядом.

Открывает глаза. Смотрит на меня. В зрачках — ужас, темный, глубокий.

— Финч, — шепчет одними губами. — Профессор Финч.

Шаги за спиной. Резко оборачиваюсь. Сандерс. Стоит в трех метрах, смотрит на нас. Обычная его улыбка сползла с лица. Глаза серьезные.

— Мэгги, — говорит мягко. — Иди. Поговорим позже.

Мэгги срывается с места. Исчезает за углом так быстро, будто ее ветром сдуло.

Сандерс садится на скамейку. Смотрит на башню.

— Не трогай ее, — говорит без обычной дурашливости. Голос низкий, усталый. — Она не такая, как все. И без того настрадалась.

— Ты о чем?

— О том, что она сестра Джеймса. Уитморы — это не просто фамилия. Это клетка. Мэгги в ней с рождения. Катя была единственным человеком, кто относился к ней как к нормальной.

Смотрю на него. Вблизи видно — он старше, чем кажется. Под глазами тени. На лбу складка. Не шут, не клоун.

— Ты знал Катю?

Сандерс криво усмехается. Без веселья.

— Знал. Все знали. Красивая, талантливая, добрая до дурости. Именно поэтому и пропала.

— Что ты имеешь в виду?

Поворачивается ко мне. Взгляд прямой, тяжелый.

— То, что в этом зоопарке добрые долго не живут. — Встает. — Слушай, Воронцова. Я понимаю, ты ищешь сестру. Но здесь не место для поисков. Здесь место, где теряют. Уезжай, пока не поздно.

Уходит. Не оглядывается. Остаюсь на скамейке. Солнце уже село за башню. Тень от нее падает на меня, накрывает с головой. Холодно. Сижу, сжимая в кармане край дневника.

Вечер. Общая гостиная на втором этаже. Большая комната с низкими диванами, креслами, журнальными столиками. На стенах репродукции — Ван Гог, Моне, прерафаэлиты. В углу пианино, на нем стопка нот.

Студенты тусуются. Кто-то играет в карты, кто-то пьет кофе, кто-то просто сидит в телефонах. Воздух тяжелый от смесей парфюмов. Сажусь в углу с книгой. Не читаю — наблюдаю.

Тори и свита занимают центральный диван. Тори развалилась, ноги на журнальный столик — лак на ногтях свежий, красный. Ее подруги — две блондинки и брюнетка — склонились к ней, слушают.

— Мама сказала, бюджет на бал урезали, — Тори говорит громко, чтобы все слышали. — Представляете? Придется экономить на декорациях. Кошмар.

Свита ахает, сочувствует.

Входит Сандерс с гитарой. Плюхается в кресло, берет аккорды. Поет дурацкие куплеты про академию, про еду в столовой, про Тори и ее губы. Все смеются.

Замечаю Мэгги. Сидит в дальнем углу, рисует в альбоме. Сандерс смотрит на нее, когда поет. Улыбается ей особо — мягко, нежно. Она поднимает глаза на секунду, краснеет, снова утыкается в рисунок.

Джеймса нет. Осматриваю гостиную — нет.

Подхожу к Сандерсу между куплетами.

— Где твой друг?

Сандерс откладывает гитару.

— Играет. У него траур по ночам.

— Что значит — траур?

— То и значит. — Сандерс уже не улыбается. — Спроси у него сама. Если он захочет ответить.

Выхожу в коридор. Тишина. Только гул ламп. Спускаюсь вниз. К подвалу. Оттуда доносится звук. Виолончель. Низкая, тягучая, как стон. Звук идет из-под земли, пробивает бетон, кирпич, добирается до меня, обволакивает.

Иду на звук. Лестница вниз. Холод. Пахнет бетоном, сыростью, старым деревом. Дверь в музыкальный подвал приоткрыта. Из щели льется тусклый свет. Заглядываю.

Джеймс стоит спиной. Без пиджака, рубашка навыпуск, волосы падают на лоб. Играет с закрытыми глазами. Виолончель прижата к телу, смычок летает. Он весь в музыке — каждая клетка, каждый мускул.

Красив. По-настоящему. Не кукольно, как Тори, а глубоко, страшно. Злюсь на себя за эту мысль. Он чувствует взгляд. Открывает глаза. Смолкает. Тишина звенит.

— Подглядывать некрасиво, Воронцова, — голос низкий, с хрипотцой.

Вхожу.

— Ты знал мою сестру. — Не вопрос, утверждение.

Джеймс молчит долго. Смотрит на меня. В темноте глаз не видно, только блеск.

— Знал.

И больше ничего.

Подхожу ближе. Метр между нами. Электричество в воздухе — волосы шевелятся, кожа покалывает.

— Что ты знаешь? — спрашиваю тихо.

— Достаточно, чтобы молчать, — отвечает. — И достаточно, чтобы бояться.

— Чего?

— За тебя.

Сердце пропускает удар.

— Не надо за меня бояться. Я сама справлюсь.

— Катя тоже так думала.

Внутри — взрыв. Холодная ярость.

— Не смей сравнивать меня с ней. Я другая.

— Да, — кивает. — Ты злая. Она была добрая. Злые живут дольше. Уходи.

— Не уйду, пока не скажешь.

Джеймс делает шаг ко мне. Один. Второй. Почти вплотную. Смотрит сверху вниз. Дышу его запахом — хвоя, кофе, дым.

— Уходи, — голос тихий, напряженный. — Пока я не сделал глупость.

— Какую? — шепчу.

Молчит. Смотрит в глаза. Секунда. Две. Три.

Потом отворачивается, подходит к виолончели, убирает инструмент.

— Уходи, Воронцова. Просто уходи.

Выхожу. Ноги не слушаются. Сердце колотится. Внутри — пожар. Ненависть? Интерес? Страх? Все сразу.

Не могу уснуть. Ворочаюсь. Перед глазами — он. Его лицо. Глаза. Как смотрел. Как сказал «пока я не сделал глупость».

Встаю в два ночи. Надеваю джинсы, свитер. Босая выхожу в коридор. Холодный линолеум под ступнями. Иду вниз. К подвалу. Знаю, что он там. Чувствую.

Звук виолончели доносится еще с лестницы. Сегодня другая мелодия — не та, тягучая и страшная. Сегодня что-то грустное, светлое. Бах? Дверь приоткрыта. Заглядываю.

Он играет. С закрытыми глазами. В полумраке одна лампа горит над пюпитром. Тени прыгают по стенам. Слушаю, затаив дыхание. Музыка забирает внутрь. Там боль, там одиночество, там что-то такое, от чего слезы подступают к горлу.

Заканчивает. Тишина.

— Я знал, что ты придешь, — говорит, не оборачиваясь.

Вхожу. Сажусь на пол, спиной к стене. Холодно, бетон ледяной.

— Что ты играл?

— Бах. Сюита для виолончели соло. Номер один.

— Грустно.

— Не грустно. Честно.

Молчим. Он садится на пол напротив. Расстояние — метр.

— Ты не спишь по ночам, — говорит. — Почему?

— Бессонница. С детства.

— Я тоже. Только музыка помогает.

— Что случилось с тобой в детстве?

Он смотрит на меня долго. В полумраке глаза темные, глубокие.

— Мать запирала в подвале. Когда я плохо себя вел. Говорила, что там монстры. Я сидел в темноте и ждал, когда она откроет. А она не открывала. Часами.

Внутри все сжимается.

— Монстры были не в подвале, — тихо говорю.

— Знаю. Теперь знаю.

— Катя... она знала?

— Катя знала все. Я рассказал ей однажды. Она плакала. Сказала, что у нее тоже есть шрам. — Он смотрит на мое запястье, где под часами тонкий белый шрам. — Упала с лошади?

Киваю.

— Мы все здесь сломанные, — говорит. — Каждый прячет свой шрам. Поэтому мы здесь и собрались.

— Кто собрал?

— Она. — Кивает наверх, в сторону башни. — Хозяйка кукол. Она собирает сломанных игрушек и переделывает под себя.

Встаю. Подхожу ближе. Сажусь рядом. Плечо почти касается плеча.

— Помоги мне найти Катю, — шепчу.

Он поворачивает голову. Смотрит в глаза.

— Если я помогу, она убьет мою мать.

— Кто?

— Директриса. У нее компромат на всех. На мою мать — что она лечилась в психиатрической клинике. На отца — что он спонсировал... нелегальные вещи. На каждого студента — что-то свое. Она держит всех за горло.

— А на меня?

— На тебя пока нет. Но найдет. Она всегда находит.

Молчим.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спрашиваю.

— Потому что Катя просила. Перед тем как... исчезнуть. Она сказала: если придет моя сестра, помоги ей. Я не помог тогда. Помогу сейчас.

Берет мою руку. Пальцы холодные, мозолистые.

— Но если мы проиграем — мы умрем. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И все равно хочешь?

— Да.

Кивает. Отпускает руку.

— Завтра ночью. Я покажу тебе вход в старое крыло.

Встаю. Иду к двери. У порога оборачиваюсь.

— Спасибо.

— Не за что. Пока не за что.

Выхожу. На лестнице останавливаюсь. Сердце колотится.

Возвращаюсь в комнату. Три часа ночи. Спать не хочу — адреналин кипит. Смотрю на стену. За ней — комната Кати. Запертая. Опечатанная.

Решаюсь. Достаю из чемодана маленькую отмычку. Навык из детства — лазила в отцовский сейф за конфетами. Отец смеялся, учил, как открывать замки. Говорил: «Пригодится в жизни». Не знал, насколько прав.

Выхожу в коридор. Пусто. Лампы гудят, мигают. Подхожу к двери 213. Оглядываюсь. Никого. Вставляю отмычку. Слушаю замок. Чувствую каждый щелчок пальцами. Три минуты — и замок поддается.

Дверь открывается с тихим скрипом. Вхожу. Запах — пыль, засохшая краска, старость. Комната застыла во времени.

Стены оклеены обоями с мелкими цветочками — сама клеила, видно, что неровно. На стенах рисунки — пейзажи, портреты друзей, приколоты кнопками. Кровать застелена, покрывало цветастое, вязаное, бабушкино. На столе — кружка с засохшим чаем, раскрытая книга, тюбик с краской, кисти в банке.

Подхожу к столу. Книга — «Письма к молодому поэту» Рильке. Раскрыта на странице с подчеркнутыми строчками: «Любовь — это не чувство, а необходимость».

На подоконнике — комнатный цветок. Засохший. Земля в горшке растрескалась.

Начинаю искать. Шкаф, тумбочка, под матрасом. Ничего.

Вспоминаю фильмы — тайники под половицами. Подхожу к окну. Стучу по полу. Одна половица звучит глухо, не так, как другие.

Поддеваю ногтями. Отходит.

Под ней — тетрадь. Обычная, в клетку, истрепанная.

Достаю. Сажусь на пол. Открываю наугад.

Почерк Кати. Крупный, круглый, с завитушками.

«Сегодня он сказал, что любит меня. Я знаю, что это неправильно. Он старый. Ему сорок пять. Но когда он говорит об искусстве, у меня внутри все поет. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Может, это и есть любовь?»

Листаю дальше.

«Он просит никому не рассказывать. Говорит, что нас не поймут. Что нас разлучат. Я молчу. Но это тяжело. Мэгги видит, что со мной что-то не так. Она хорошая, Мэгги. Не спрашивает, просто сидит рядом».

Еще.

«Сегодня она вызвала меня к себе. Директриса. Сидела в этом своем кресле, улыбалась, но глаза были мертвые. Сказала: "Я знаю про тебя и Аластера. Это прекрасно. Я помогу вам". А потом добавила: "Но за это ты поможешь мне. Немного. Всего лишь будешь встречаться с некоторыми людьми. Разговаривать с ними. Они скучают по молодости". Я не поняла тогда. Теперь понимаю».

Последние страницы. Почерк нервный, рваный.

«Она заперла меня. Сказала, что я больна. Что мне нужно лечение. Аластер приходит, делает уколы. Говорит, что это витамины. После них я сплю. А когда просыпаюсь — не помню, сколько прошло. Дни? Недели? Я должна бежать. Но куда? Здесь нет окон. Только дверь, которая открывается только снаружи».

Последняя запись.

«Он сказал, что если я расскажу, убьет не меня. Алису. Я должна молчать. Но я больше не могу. Завтра пойду к директрисе. Попрошу пощады. Пообещаю молчать вечно. Только бы Алиса была жива. Алиса, если ты когда-нибудь найдешь это — прости меня. Я люблю тебя. Я всегда любила».

Сжимаю тетрадь. Пальцы дрожат. По щекам текут слезы.

— Катя, — шепчу. — Дурочка. Я здесь. Я пришла.

Сзади — скрип. Оборачиваюсь. Никого. Дверь открыта. В коридоре пусто. Но воздух стал холоднее. На несколько градусов. Выхожу. Закрываю дверь. Иду в свою комнату. В руке — дневник.