Клетка для двоих

Глава 4. Игры взрослых

Утро следующего дня. Сижу на лекции по истории искусств в аудитории на втором этаже. Стены светло-серые, на них репродукции в рамках — Боттичелли, Караваджо, прерафаэлиты. Женские лица с картин смотрят на меня пустыми глазами, улыбаются застывшими улыбками. Солнце бьет в три огромных окна, пыль танцует в лучах, медленно оседает на парты, на наши головы, на плечи. Пахнет мелом, старой бумагой и мужским парфюмом — древесным, теплым, дорогим. Этот запах въедается в воздух, в легкие, в память.

Финч стоит у кафедры, говорит о Караваджо. Голос мягкий, обволакивающий, как теплая вода. Студентки в первом ряду ловят каждое слово, замирают, не дышат. Одна, блондинка с длинной шеей, подалась вперед, смотрит на него не отрываясь. Смотрю на его руки. Длинные пальцы, холеные, с идеальным маникюром, гладят край кафедры. Те самые руки, что держали Катю. Что делали ей уколы. Желудок сжимается, подкатывает к горлу. Отвожу взгляд, смотрю в окно. Там, вдали, башня директрисы. Темный силуэт на фоне неба.

Лекция заканчивается. Студенты расходятся нехотя, будто не хотят уходить. Финч собирает бумаги, улыбается, кивает каждому, кто подходит. Тори подходит к нему, кладет руку на плечо. Флиртует. Наклоняется близко, декольте открыто. Финч вежливо улыбается, но руку убирает. Смотрит не на Тори, а куда-то в окно. На башню директрисы. Прослеживаю взгляд. Там, за стеклом, тень. Стоит, смотрит вниз. Женевьева Хейл. Наблюдает.

Выхожу из аудитории последней. В коридоре Финч догоняет меня. Шаги мягкие, почти бесшумные.

— Алиса, — голос мягкий, как подушка. — Зайди вечером. У меня есть твои старые работы сестры. Думаю, тебе будет интересно.

Смотрит в глаза. Вблизи видно — глаза умные, цепкие, за стеклами очков они кажутся больше, глубже. Кожа вокруг глаз мелко сеточкой морщин. Улыбается тепло, почти по-отечески.

— Хорошо, — киваю. Голос ровный. — Во сколько?

— В семь. Моя квартира в профессорском крыле. Третий этаж, триста седьмая.

Уходит. Смотрю ему вслед. Пиджак с кожаными заплатками на локтях, брюки идеально отглажены, туфли начищены до блеска. Идеальный профессор. Идеальный хищник.

Вечером одеваюсь. Черные джинсы, водолазка, минимум украшений. Волосы собираю в низкий пучок. Смотрю в зеркало. Лицо бледное, глаза темные, под ними тени. Готова.

Стук в дверь. Джеймс. Входит без приглашения.

— Ты к Финчу? — голос жесткий.

— Откуда знаешь?

— Сандерс видел, как он с тобой разговаривал. Не ходи.

— Почему?

— Он опасен. Ты не понимаешь.

— А ты понимаешь? Тогда расскажи.

Молчит. Смотрит в пол. Потом поднимает глаза.

— Если с тобой что-то случится...

— Не случится. Я справлюсь.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Если нас увидят вместе, директриса узнает. И тогда твоя мать...

— Черт, — бьет кулаком по стене. Глухой звук, штукатурка сыплется белой пылью на пол. — Будь осторожна.

— Буду.

Уходит. Смотрю на часы. 18:45. Пора.

Профессорское крыло. Тишина здесь совсем другая, не такая, как в студенческом общежитии. Здесь она густая, тяжелая, давит на уши. Ковровые дорожки на полу — темно-бордовые, мягкие, шаги тонут в них полностью, только легкий шорох. Лампы под потолком теплые, желтые, создают уют, от которого почему-то еще страшнее. Пахнет дорогими сигарами — сладковато-тяжелыми, и кофе — свежим, терпким.

Триста седьмая. Дверь темного дерева с медной табличкой «А. Финч». Латунь начищена до блеска, буквы четкие, строгие. Звоню. Сердце колотится где-то в горле.

Открывает сразу. Будто ждал под дверью, прижавшись ухом.

— Алиса, — улыбается. — Заходи.

Вхожу. Квартира — музей. Книжные стеллажи до потолка, корешки старые, кожаные, с золотым тиснением. Картины на стенах — небольшие, в тонких рамах, каждая подсвечена отдельной лампой. Виниловый проигрыватель в углу, рядом стопка пластинок. Пахнет деревом, старой бумагой и... Катей. Ее духами. Тем самым цветочным запахом, легким, чуть сладковатым. Узнаю мгновенно. У нее были такие же. Живот сжимается в тугой узел. Пальцы сами сжимаются в кулаки, заставляю себя разжать.

— Садись, — указывает на кожаный диван. Темно-коричневый, мягкий, дорогой. — Вино?

— Нет, — голос ровный, хотя внутри все дрожит.

— Кофе? Чай?

— Нет.

Садится напротив в кресло. Кожаное, высокое, с подголовником. На журнальном столике стопка бумаг, рисунков. Берет верхний.

— Вот. Работы Кати. Я хранил их. Думал, тебе будет интересно.

Протягивает. Беру. Руки дрожат — замечаю, сжимаю лист сильнее, чтобы скрыть дрожь. Катин рисунок. Я. Сижу за столом, читаю книгу. Волосы собраны в хвост, на носу очки — я не ношу очки. Но это я. Узнаю себя. Как она видела.

— Это она рисовала с памяти, — голос Финча тихий, задумчивый. — Говорила, что скучает по тебе. Что вы поссорились перед ее отъездом.

— Мы не ссорились.

— Не ссорились? — В голосе удивление. — Она говорила...

— Мы не ссорились, — перебиваю. — Я просто не знала, куда она уезжает. Она не сказала.

Финч смотрит на меня долго. Глаза за стеклами очков темные, изучающие.

— Ты ищешь ее, — говорит. Не вопрос.

— Ищу.

— Я тоже искал. Долго. Безуспешно.

— Правда?

— Правда. — Кивает. — Она была... особенной ученицей. Талантливой. Чуткой. Я переживал.

Встает, подходит к окну. Смотрит на вечерний сад.

— Здесь, в академии, свои законы. Иногда они жестоки. Катя не смогла... приспособиться.

— К чему?

— К системе. К правилам. К тому, что не все люди добры, как она думала.

Смотрю на его спину. Пиджак сидит идеально, ни складки. Руки заложены за спину — длинные пальцы, холеные.

— Вы знаете, что с ней случилось?

Молчит долго. Потом поворачивается.

— Знаю, что она исчезла. Как и все остальные.

— Остальные?

Финч смотрит на меня. В глазах — сожаление? Страх? Что-то темное, глубокое.

— Ты думаешь, она первая? Здесь, в Блэквуде, исчезают люди. Раз в несколько лет. Студенты. Иногда преподаватели. Полиция пишет — уехали, сбежали, покончили с собой. А они просто... исчезают.

— И вы ничего не делаете?

— А что я могу сделать? — Горькая усмешка. — Я здесь всего лишь преподаватель. Директриса хозяйка. Все нити у нее.

Телефон Финча вибрирует на столике. Он бросает взгляд на экран. Лицо меняется — становится жестче, напряженнее.

— Тебе пора, Алиса.

— Почему?

— Пора. — Голос уже не мягкий, стальной. — Извини.

Выхожу в коридор. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком.

На лестнице — шаги. Резко оборачиваюсь. Джеймс. Стоит на полпролета ниже, смотрит на меня.

— Ты следил?

— Ждал.

Спускается. Подходит близко.

— Что он говорил?

— Показывал рисунки Кати. Говорил, что она исчезла.

— И все?

— И все. А потом ему позвонили, и он меня выгнал.

— Кто звонил?

— Не знаю. Он посмотрел на экран и изменился в лице.

Джеймс берет меня за руку.

— Пошли отсюда.

Ведет вниз. Рука у него горячая, пальцы сжимают мое запястье. Идем быстро, почти бежим.

На улице темно. Фонари горят тускло. Останавливаемся у входа в жилой корпус.

— Он опасен, — говорит Джеймс. — Держись от него подальше.

— Мне нужно узнать, что с Катей.

— Узнаешь. Но не так. Не одна.

Смотрит на меня. В темноте глаза блестят.

— Я помогу. Обещаю.

Кивает и уходит в ночь.

Стою, смотрю ему вслед. Пальцы еще помнят его тепло. Внутри — странное чувство. Почему-то не так страшно, как должно быть.

Вылетаю из профессорского крыла, не разбирая дороги. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове одно: уйти, спрятаться, переварить. Финч. Его голос. Его руки. Запах Катиных духов в его квартире — цветочный, легкий, он въелся в память, в кожу, в легкие.

На лестнице резко торможу. Джеймс. Стоит на полпролета ниже, прислонившись плечом к стене. Ждет. Смотрит на меня. В глазах темнота, тревога, злость.

— Ты следил? — голос хриплый, срывается.

— Ждал, — отталкивается от стены, поднимается на пару ступеней. — Что он тебе сделал?

— Ничего. Показывал рисунки Кати. Говорил, что она исчезла. А потом ему позвонили, и он меня выгнал.

— Кто звонил?

— Не знаю. Он посмотрел на экран и побелел.

Джеймс подходит ближе. Теперь между нами одна ступень. Сверху вниз смотрю в его глаза — темные, почти черные, с бешеной искрой где-то глубоко.

— Ты в порядке?

— Да.

— Врешь.

— Немного.

Тянет руку, касается моего лица. Пальцы горячие, шершавые, с мозолями от струн. Проводит по скуле, по подбородку, останавливается на шее, там, где пульс. Я замираю. Воздух между нами густеет, становится плотным, почти осязаемым. Кожа под его пальцами горит, мурашки бегут по спине, по рукам, по ногам. Дышать трудно.

— Я просил не ходить к нему.

— Я не слушаюсь.

— Знаю, — выдыхает. — Потому и жду здесь каждый раз.

— Каждый раз?

— Каждый раз, когда ты лезешь в пекло.

Смотрю на него. Вблизи видны морщинки у глаз, легкая щетина на подбородке, шрам над правой бровью — тонкий, белый. От него пахнет хвоей, кофе и чем-то еще — дымом? кожей? этим запахом, который я запомнила в подвале, когда слушала его музыку. Внутри все сжимается, тянет, болит.

— Почему? — шепчу.

— Потому что не могу иначе. Потому что если с тобой что-то случится...

Не договаривает. Сжимает челюсть так, что желваки ходят.

— Что? — шепчу.

— Я не выдержу.

Рука на моем затылке, пальцы в волосах. Тянет к себе. Наши губы встречаются.

Удар током. Искра. Взрыв.

Жестко, жадно, отчаянно. Пахнет от него хвоей, кофе, дымом. Вкус — горьковатый, терпкий, мужской. Губы горячие, сухие, настойчивые. Внутри все взрывается, рассыпается искрами по коже, по венам, по самому нутру. Колени подкашиваются, хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть. Отвечаю. Не думаю. Не могу думать. Есть только его губы, его руки на моей талии, его дыхание, смешанное с моим.

Сердце колотится так, что, кажется, он слышит. Внизу живота тянет, горячо, сладко. Кожа горит в местах прикосновений. Хочется ближе, еще ближе, вплавиться в него, исчезнуть.

Толкаю его в грудь. Резко. Он отшатывается, ударяется спиной о перила. Дышу часто, мелко, грудь вздымается. Губы горят, саднит — поцелованы до боли.

— Ненавижу тебя.

Голос хриплый, чужой. В глазах щиплет. Слезы? Нет. Нельзя.

Тяжело дышит. Смотрит. Глаза черные, зрачки расширены, заполнили всю радужку. Грудь вздымается так же часто, как моя.

— Знаю.

— Зачем ты это сделал?

— Затем, что не могу больше притворяться.

— Чем?

— Что ты мне безразлична.

Молчим. Стоим на лестнице, между нами три ступени. Где-то внизу хлопает дверь. Голоса. Шаги приближаются.

— Уходи, — говорю тихо.

— Алиса...

— Уходи. Пожалуйста.

Кивает. Разворачивается и уходит вниз. Исчезает за поворотом.

Прислоняюсь к стене. Холодная штукатурка обжигает спину. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка треснет. Губы горят, пульсируют. Пальцы дрожат, прикасаюсь к губам — соленые? сладкие? его вкус.

Внизу живота все еще тянет, горячо. Стыд? Возбуждение? И то, и другое.

Мысль: «Что это было? Что со мной?»

Спускаюсь в общежитие. В коридоре никого. Только лампы гудят, мигают. Иду, держась за стену — ноги не слушаются. Захожу в свою комнату, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной.

В комнате темно. Луна светит в окно, заливает пол серебром. На тумбочке фотография Кати. Она смеется, лохматая, счастливая. Смотрю на нее. В голове — Финч, его квартира, запах ее духов. Потом — Джеймс, его губы, его руки на моей талии, его вкус на моих губах.

Провожу пальцами по губам. Все еще горят.

— Прости, Кать, — шепчу в пустоту. — Я не знаю, что делаю. Совсем не знаю.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Считаю трещины. Одна, две, три, разветвляется на четыре.

Губы помнят его. Руки помнят его. Все тело помнит.

Не усну. Точно не усну.

Утро следующего дня. Солнце светит в глаза, даже сквозь закрытые веки пробивается красным, пульсирует в такт сердцу. Не спала. Всю ночь ворочалась, губы горели, тело помнило его руки на талии, его пальцы в волосах, его вкус. Простыня сбилась, нога выбилась из-под одеяла, на коже мурашки — то ли от холода, то ли от воспоминаний. Встаю разбитая, будто мешки с песком таскала. Шея затекла, в висках стучит, во рту сухо, хоть воду пей литрами.

Душ не помогает. Стою под ледяной водой, пока кожа не покрывается гусиной пупырчатой коркой, пока дыхание не перехватывает, пока мысли не замерзают. Выключаю. Пар рассеивается. В зеркале лицо — бледное, глаза темные, под ними синие тени. Губы припухли. Провожу пальцем по нижней — саднит. Помнят.

Одеваюсь. Черная водолазка, джинсы, лоферы. Волосы собираю в низкий пучок. Смотрю на фотографию Кати на тумбочке. Она смеется, лохматая, счастливая.

— Прости, — шепчу. — Я не знаю, что делаю.

Выхожу в сад. Нужно проветрить голову, разогнать мысли, иначе крыша поедет окончательно. Сажусь на скамейку, ту самую, где сидели с Мэгги. Дерево холодное, даже сквозь джинсы пробирает. Закрываю глаза, подставляю лицо солнцу. Тепло. Хоть что-то теплое в этом промерзшем месте. Веки краснеют, свет проникает сквозь них, танцует пятнами.

Шаги по гравию. Хруст. Ритмичный, уверенный. Открываю глаза.

Тори. Одна. Без свиты. Идет медленно, руки в карманах короткого пальто. Подходит, садится рядом. Молчит. Смотрю на нее. Без макияжа она другая — моложе, уязвимее. Лет восемнадцать, не больше. Под глазами синие тени, губы обветрены, в уголках заеды. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди падают на щеки, светлые, тонкие. Пахнет от нее не духами, а просто мылом — детским, свежим.

— Ты ходила к Финчу, — говорит тихо. Не вопрос, утверждение.

— Откуда знаешь?

— Здесь все всё знают, — усмехается криво. Губы дергаются, но глаза грустные. — Особенно про тебя. Ты сейчас главная звезда сплетен.

— И что говорят?

— Что ты ищешь сестру. Что лезешь не в свои дела. Что скоро исчезнешь так же, как она.

Внутри все леденеет. Холод ползет от живота к груди, к горлу. Пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Ты поэтому пришла? Испугать?

— Нет, — качает головой. Пряди падают на лицо, она их не убирает. — Предупредить.

Смотрит на меня. В глазах что-то странное — не вражда, не злость, которые я видела в столовой. Усталость. Глубокая, старая, не по годам. Страх.

— Моя мать... она не просто директор, — голос тихий, ровный. — Она собирает людей. Как кукол. Финч — одна из них.

— Ты знаешь про Катю?

— Знаю, что она была у мамы в кабинете за день до исчезновения. Я слышала крик. Там, в башне, стены тонкие, если знать, где слушать. А потом мама сказала мне: «Забудь про эту девочку. Ее больше нет».

— И ты забыла?

Тори смотрит на меня долго. В глазах слезы — настоящие, не наигранные. Блестят на солнце, собираются в уголках, но не падают.

— Я боюсь свою мать, — голос срывается на шепот. — Так же, как ты боишься правды. Мы все здесь чего-то боимся. Кто денег, кто репутации, кто жизни. Я боюсь, что она перестанет быть моей матерью и станет просто... директрисой. А она уже стала. Давно.

Молчим. Ветер шелестит голыми ветками, гонит по дорожке сухие листья. Где-то кричит птица — резко, тоскливо.

— Зачем ты мне это говоришь?

Тори поворачивается ко мне. Слеза все-таки скатывается по щеке, оставляет мокрый след.

— Потому что я тоже человек, — шепчет. — Просто забыла об этом. А ты... ты напомнила. Тем, что ищешь Катю. Тем, что не боишься. Тем, что смотришь на меня не как на дочку директрисы, а как на... как на такую же.

Встает. Стоит, смотрит на меня сверху вниз. Солнце за ее спиной, лица не видно, только силуэт.

— Будь осторожна, Алиса. Она не прощает предательства. Я — ее дочь, и то она меня сожрет, если узнает, что я здесь с тобой сижу.

Разворачивается и уходит. Быстро, почти бегом. Куртка развевается, волосы выбиваются из пучка.

Сижу, смотрю ей вслед. В груди странное чувство — не жалость, не тепло, а что-то среднее. Мысль: «Тори. Союзница? Или очередная ловушка?»

Вечер. Не могу сидеть в комнате. Стены давят, воздух спертый, дышать нечем. Натягиваю пальто, выхожу. Ноги сами несут.

Пруд темный, почти черный в вечернем свете. Вода стоит неподвижно, гладкая, как зеркало, как черный лед. На поверхности ряска, кувшинки уже свернулись на ночь, спят. Мостик белеет в темноте — краска облупилась, дерево потемнело, перила в прожилках трещин. Ветер шуршит в сухих камышах.

Он там. Стоит на мостике, смотрит в воду. Плечи напряжены, руки в карманах темного пальто. Черный силуэт на фоне черной воды. Слышит шаги, но не оборачивается.

Подхожу. Останавливаюсь рядом. Молчим. Смотрим на воду. Ряска чуть колышется, где-то под мостом плеснула рыба — круги разошлись, растворились в темноте.

— Ты не спишь по ночам, — говорит наконец. Голос тихий, низкий, с хрипотцой.

— Ты тоже.

— Я всегда не сплю.

— Я знаю. Слышу твою виолончель. Каждую ночь.

Поворачивается ко мне. В темноте глаз не видно, только блеск — луна отражается в зрачках. Дыхание облачком пара вырывается изо рта.

— Прости за вчера.

— За что?

— За то, что не сдержался.

Молчу. Смотрю на него. Внутри все переворачивается, губы снова начинают гореть, пульсировать. Пальцы помнят его плечи, его спину под курткой.

— Ты не виноват.

— Виноват, — голос глухой, сжатый. — Я обещал Кате беречь тебя. А сам...

— А сам что?

— А сам целую тебя при первой возможности. Как последний...

— Не надо.

— Что?

— Не надо извиняться. Я не жалею.

Смотрит долго. Изучает лицо, глаза, губы. Потом отводит взгляд, снова на воду.

— Я не могу тебе всего рассказать. Потому что боюсь за тебя. Но если ты продолжишь лезть, ты погибнешь. Как Катя.

— Катя погибла? — спрашиваю прямо. Сердце замирает, пропускает удар, потом разгоняется, колотится в горле.

Молчит долго. Ветер качает ветки ивы, они свисают до самой воды, шелестят, как старушечий шепот.

— Я не знаю, — говорит наконец. — Но те, кто знают... они молчат, потому что им есть что терять.

— А тебе есть что терять?

Поворачивается ко мне рывком. В темноте вижу только очертания, но чувствую его взгляд. Тяжелый, горячий, обжигает кожу.

— Ты.

Шаг ко мне. Еще один. Близко. Так близко, что слышу его дыхание — частое, неровное. Пахнет хвоей, кофе, дымом и еще чем-то — им, только им, этим запахом, от которого подкашиваются колени. Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.

— Я не выдержу, если и ты исчезнешь.

— Не исчезну.

— Обещаешь?

Смотрю в его глаза. Темные, бездонные, без единого проблеска света. В них страх. Настоящий, не наигранный, глубокий. И что-то еще — нежность? Боль?

— Обещаю.

Тянет руку, касается моего лица. Пальцы горячие, вопреки холоду, дрожат чуть-чуть. Шершавые, мозолистые. Проводит по щеке, по скуле, по губам. Задерживается на нижней, гладит большим пальцем. Губы горят, пульсируют, хотят его.

— Я люблю тебя, Алиса.

Внутри все обрывается. Сердце пропускает удар, падает вниз, в живот, в колени, в пятки. Потом разгоняется снова, бешено, дико.

— Джеймс...

— Не говори ничего, — шепчет, почти беззвучно. — Просто знай.

Отстраняется. Смотрит на воду, на свое отражение.

— Завтра идем в подвал. Я все подготовил.

— Откуда знаешь, что завтра?

— Чувствую, — поворачивается ко мне на секунду. — Катя больше не может ждать.

Кивает мне. Уходит. Исчезает в темноте, только шаги затихают на гравии.

Стою на мостике одна. Вода внизу черная, бездонная, как его глаза. Смотрю на свое отражение — темный силуэт на фоне темной воды, размытый, нечеткий. Прикасаюсь к губам. Все еще горят. Все еще помнят его пальцы.