Клетка для двоих

Глава 7. В пасти льва

Не спала. Всю ночь ворочалась. Губы горели. Тело помнило его руки — на талии, на плечах, на лице. Даже сейчас, лежа в постели, чувствую их — тяжелые, горячие, с мозолями от струн. Простыня сбилась, нога выбилась из-под одеяла. На коже мурашки — то ли от холода, то ли от воспоминаний. Провожу пальцами по губам — они все еще пульсируют, будто целованы только что, а не несколько часов назад. В комнате душно, окно закрыто, воздух спертый. Нечем дышать.

Задремала только под утро. За окном начало светлеть. Провалилась в тяжелый сон без сновидений. Черный, пустой. Как тот подвал, куда мы собираемся идти. Как могила.

Просыпаюсь от собственного сердцебиения. Оно колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Весь организм гудит, как трансформатор. Сажусь на кровати рывком, тру лицо ладонями. Голова гудит — будто по ней били молотком. Во рту сухо, язык не ворочается. К горлу подкатывает тошнота.

Смотрю на телефон. Экран черный. Нажимаю кнопку — пропущенных нет. Ноль. Джеймс молчит. Договорились не светиться днем, не пересекаться, чтобы не вызывать подозрений. Но все равно внутри противно сосет под ложечкой. Хочется услышать его голос. Хотя бы «привет». Хотя бы ничего. Хотя бы просто подышать в трубку — я и его дыхание узнаю из тысячи.

Встаю. Ноги ватные, подкашиваются. Иду в душ.

Вода ледяная. Специально включаю холодную, чтобы прийти в себя. Чтобы перестать думать о нем. Чтобы собраться. Чтобы вспомнить, кто я и зачем здесь. Струи бьют по коже, оставляя красные следы, заставляя задерживать дыхание. Стою под ними, пока кожа не покрывается мурашками, пока дыхание не перехватывает. Пока мысли не замерзают.

Выключаю. Пар рассеивается. В зеркале лицо — бледное, глаза темные, под ними синие тени. Губы припухшие. Все еще помнят его.

— Ты идешь к змее, — шепчу своему отражению. — Не показывай страх.

Одеваюсь тщательнее обычного. Черное платье-водолазка, длинное, до колен. Ткань мягкая, облегает тело, но сегодня кажется чужой, не своей. Минимум украшений — только кольцо на указательном, тонкое золото, нагретое кожей. Волосы собираю в низкий пучок. Каждая шпилька входит в кожу головы с легким болезненным уколом — помогает сосредоточиться. Доспехи.

Смотрю в зеркало. Глаза спокойные. Лицо каменное. Ни одна мышца не дрогнет.

Готова. Выхожу в коридор. Пусто. Только лампы гудят, мигают. Вырывают из темноты пятна на линолеуме. Но чувство, что за мной наблюдают. Кто-то смотрит в спину, между лопаток. Этот взгляд я чувствую физически — как прикосновение холодного пальца. Оборачиваюсь — никого. Только тени пляшут на стенах.

Лестница в башню. Каждая ступень отдается в висках, пульсирует в такт сердцу. Запах лилий сегодня сильнее. Приторный, тошнотворный. С каждой ступенькой он становится гуще. Он въелся в стены, в воздух, в легкие. С каждым шагом становится гуще, тяжелее, давит на грудную клетку.

Поднимаюсь медленно. Считаю ступени. Десять, двадцать, тридцать. Перила холодные, скользкие. Пальцы соскальзывают.

Дверь кабинета открыта. Изнутри льется свет — теплый, желтый, уютный. Лампы с зелеными абажурами горят на столе, на консолях, на камине.

Голос директрисы — мягкий, вязкий, как патока. Как те лилии, от которых тошнит.

— Входи, дорогая. Я жду.

Вхожу. Сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках, отдается в кончиках пальцев. Но я не подаю вида. Плечи расправлены, спина прямая. Не показывать страх. Ни одной эмоции на лице. Только холодная маска.

Она сидит в кресле, пьет чай. На ней зеленое платье — под цвет глаз. Под цвет обивки стен. Под цвет той тины, в которой она топит своих жертв. Улыбается тепло, почти ласково. Будто я любимая внучка, пришедшая на воскресный обед.

— Садись. Чай? У меня особый сбор. Успокаивает нервы.

Голос течет, как патока. Липкий, сладкий, тошнотворный. От него внутри все переворачивается.

Сажусь напротив. Спина прямая, руки на коленях. Чувствую, как под кожей пульсирует каждая жилка. Как кровь стучит в висках. Кресло мягкое, уютное, обитое зеленым бархатом, но я сижу на самом краешке, готовая вскочить в любую секунду.

— Я не пью чай.

— Зря, — улыбается. — Очень успокаивает. Особенно перед важными разговорами. Ромашковый с мелиссой. Сама собираю.

— Я уже сижу.

Директриса смеется. Смех тихий, мелодичный, как колокольчики. От него мороз по коже, волоски на руках встают дыбом.

— Ты подумала над моим предложением?

— Я подумала, что вы держите мою сестру в старом крыле. В бывшей больнице.

Пауза. Длинная, тягучая, как та патока. Директриса не меняется в лице. Ни одна морщинка не дрогнула. Но молчит на секунду дольше, чем нужно. На эту секунду в комнате повисает тишина — густая, тяжелая, давящая на уши. Слышно только, как потрескивают дрова в камине. Как тикают старые часы на каминной полке.

— Фантазия у тебя богатая, — говорит наконец. — Как у Кати.

— Где она?

Директриса ставит чашку на блюдце. Звон фарфора — как выстрел. От него внутри все сжимается, желудок падает вниз.

— Я предлагаю тебе сделку, Алиса. Ты становишься моей помощницей. Получаешь доступ ко всему. К архивам, к документам, к людям. К тем, кто что-то знает. К тем, кто молчит. К тем, кто боится говорить. Включая сестру.

— Включая?

— Если будешь умницей — увидишься с ней. Но есть условие.

— Какое?

— Ты должна забыть про Джеймса Уитмора.

Внутри — холодная ярость. Она поднимается от живота к груди, к горлу. Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони до боли, до крови.

— Вы не можете указывать, с кем мне быть.

Директриса смеется снова. Дольше, громче. Будто я сказала что-то смешное, нелепое, детское.

— Милый ребенок. Я здесь могу всё. Я создала этот мир. Я его уничтожу, если захочу. Джеймс женится на Тори. Это решено. Его отец уже дал согласие. Банки и фармацевтика — отличный союз, правда? Деньги к деньгам. Власть к власти. Кровь к крови.

— Это не ваше дело.

— Это мое дело. Потому что от этого зависит судьба академии. Академия — это я. Ты либо со мной, либо против меня. Третьего не дано.

Смотрит на меня в упор. Глаза светлые, почти бесцветные. Пустые. Как у рыбы на прилавке. Как у змеи перед броском.

— Ты либо пешка, либо ферзь. Выбирай.

Встаю. Ноги дрожат, но я держусь. Спина прямая. Глаза в глаза.

— Я не буду вашей пешкой.

— Значит, ты против меня.

Молчу. Смотрю на нее.

Директриса вздыхает. Будто сожалеет. Будто я ее разочаровала.

— Что ж. Твой выбор. Только не говори потом, что я не предупреждала.

Встаю. Ноги дрожат, но я держусь. Спина прямая. Глаза в глаза.

— Я не буду вашей пешкой.

— Значит, ты против меня.

Директриса тоже встает. Медленно, плавно, будто у нее все время мира. Обходит стол, подходит ко мне. Близко. Слишком близко.

От нее пахнет лилиями. И чем-то еще. Будто цветы уже начали увядать, но их не выбросили.

— Тогда Катя умрет.

Голос тихий, спокойный. Будто речь о погоде. Будто она сказала «завтра будет дождь».

Внутри — удар под дых. Воздух выбивает из легких. Физически сгибаюсь, хватаю ртом воздух. Перед глазами плывет, стены качаются.

— Не сегодня, не завтра. Но она больна, знаешь? — Директриса наклоняет голову, разглядывает меня. Как насекомое под микроскопом. Как что-то мелкое, незначительное, что можно раздавить. — У нее слабые легкие. Всегда были. Я еще когда она училась, видела — она постоянно кашляла. На лекциях, в столовой, в коридорах. Все слышали этот кашель. Сухой, надсадный.

— Вы... вы не посмеете.

— Уже посмела. И буду сметь дальше. Каждую ночь она кашляет. Каждую ночь ей становится хуже. Врач приходит, делает уколы, но они только поддерживают. Не лечат. Знаешь, что бывает с запущенной пневмонией? Сначала жар, потом бред, потом... — щелкает пальцами. — Все. И никаких следов. Просто девочка, которая не захотела жить.

Стою, сжимая кулаки. Ногти впиваются в ладони. Значит, могу бороться.

— Зачем вы это делаете?

— Затем, что могу. Затем, что она знала слишком много. Затем, что ты тоже знаешь слишком много. Но у тебя еще есть выбор. Ты можешь стать моей правой рукой. Получить все. Власть, деньги, доступ. И сестру в придачу.

— В придачу?

— Ну да. Она ведь все равно ни на что не годна. Художница из нее никакая. А ты — другое дело. Ты сильная. Умная. Хищная. Ты мне нравишься, Алиса.

— У вас есть сутки, — говорит директриса. — Подумай. Сделка еще в силе. Ты получаешь сестру. Она получает лечение. А я получаю тишину.

Смотрит на меня. Улыбается. Тепло, ласково. Как бабушка любимой внучке.

— А теперь иди. Мне нужно готовиться к встрече с попечителями.

Выхожу. Ноги ватные, не слушаются. Дверь закрывается за спиной с мягким стуком. Коридор. Лестница. Каждая ступень дается с трудом. Перила холодные, скользкие, пальцы соскальзывают. Дышу часто, мелко, не могу отдышаться. Прислоняюсь к стене, сползаю вниз. Сажусь прямо на пол, на холодный мрамор. Он ледяной, пробирает даже сквозь джинсы.

Катя жива, она в сыром подвале, с плесенью, с грибком, с холодом. Кашляет каждую ночь. Нельзя ждать…

Шаги. Кто-то спускается сверху. Легкие, быстрые.

Тори. Подходит, останавливается надо мной. Смотрит сверху вниз. В глазах вина. Настоящая, глубокая. Не та кукольная пустота, что я видела раньше, а живая боль.

— Я не хотела... — шепчет. — Она заставила. Она всегда заставляет. Всех.

Прохожу мимо. Не глядя. Злюсь на Тори. Но внутри — понимаю. Она такая же жертва. Такая же кукла. Такая же пешка в этой игре. А мне… Надо идти готовиться.

Иду к Мэгги. Ноги сами несут, хотя в голове шумит так, что, кажется, сейчас лопнут виски. Мысли путаются, но одна бьется, как птица в клетке: Катя в подвале. Катя больна. Катя умирает. Директриса дала сутки. Сутки на то, чтобы выбрать — предать Джеймса или потерять сестру.

Коридор пустой. Лампы мигают, гудят. Пахнет пылью и хлоркой. Тени пляшут по стенам, тянутся ко мне, как пальцы. Каждая тень кажется живой, каждый звук заставляет вздрагивать. Сердце колотится где-то в горле, не дает дышать.

Стучу в дверь Мэгги. Тишина. Потом шорох, шаги. Долго возится с замком. Наконец щелчок.

Дверь открывается. Мэгги. В халате поверх пижамы — халат длинный, фланелевый, с мелким цветочным рисунком, выцветший от старых стирок. Босая. Волосы распущены, падают на плечи, светлые, тонкие, почти прозрачные. Глаза красные, опухшие. Видно, что не спала — под глазами синие тени, глубже обычного.

— Алиса? — шепчет. — Что случилось?

— Можно войти?

Отходит в сторону, пропускает. Руки дрожат, пальцы теребят край халата. Она вся дрожит — мелко, часто, как осиновый лист.

Комната Мэгги. Темные обои, почти черные, с едва заметным узором. В углу иконы — православные, с золотыми нимбами, с темными ликами святых. Лампадка перед ними не горит, но стоит, масло застыло. На стенах рисунки — ее собственные. Лица, глаза, руки. Много рук. Тянущихся, молящих, падающих, сжимающихся в кулаки. На столе свечи — оплавленные, застывшие воском, натеки застыли причудливыми формами. Пахнет ладаном и воском, и еще чем-то сладковатым, тоскливым.

Мэгги садится на кровать, поджимает ноги под себя, обхватывает колени руками. Смотрит на меня. Ждет.

Сажусь рядом. Беру ее руку. Пальцы холодные, тонкие, как спички. Кости чувствуются сквозь кожу. Она вздрагивает от прикосновения, но не отнимает руку.

— Ты была у директрисы? — спрашивает тихо. Голос дрожит.

— Была.

— И что?

Смотрю на нее. В глаза. В них уже плещется ужас — она знает, что я скажу. Чувствует.

— Катя в подвале. В старом крыле. В бывшей больнице.

Мэгги бледнеет. Еще сильнее, чем обычно. Лицо становится прозрачным, как воск тех свечей. Губы дрожат, она прикусывает нижнюю, до белого.

— Я знаю.

— Что?

— Я знаю, что она там. Давно знаю, — голос срывается, превращается в шепот. — Миссис Хадсон сказала. Она видела, как Финч носил ей еду. Как уносил пустые тарелки. Как возвращался со шприцами.

Мэгги зажмуривается, будто видит это сейчас. Лицо искажается.

— Катя кричала. Я слышала. Стены тонкие. Очень тонкие. Она звала на помощь. А я... я затыкала уши подушкой.

— И ты молчала?

— Боялась, — слезы текут по щекам. Крупные, горячие, падают на халат, оставляют темные пятна. — Я всегда боюсь. Всегда. Всего. Темноты. Громких звуков. Людей. А их — больше всего.

Обнимаю ее. Чувствую, как дрожит. Сердце колотится где-то под ребрами, бьется в мою ладонь.

— Мы идем сегодня ночью. Ты знаешь вход со стороны кухни?

Мэгги кивает в мое плечо. Волосы щекочут шею.

— Там дверь. Старая, обитая железом. Краска облупилась, ржавчина. За ней коридор в больницу. Длинный, темный. Катя говорила, там страшно. Там плитка на стенах, белая, с синей каемкой. Как в морге.

— Ключ?

— У миссис Хадсон. Она хранит все ключи. У нее целая связка, на поясе, всегда с собой. Звенят, когда она идет. Но она не даст. Ей запретили. Директриса сказала — если кто сунется, уволит. А она здесь сорок лет. Это ее дом. Больше ей некуда идти.

— Ты можешь попросить?

Мэгги отстраняется. Смотрит на меня. В глазах ужас — такой глубокий, что захлебнуться можно.

— Я? Но она...

— Она тебя любит. Ты говорила. Она даст, если попросишь. Ради тебя.

Молчит долго. Смотрит на иконы, на свечи, на свои рисунки. На руки, тянущиеся из темноты.

— Хорошо, — шепчет. — Я попробую.

— Спасибо.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Алиса...

— Нет, — беру ее за плечи. Чувствую, какие они острые, хрупкие. — Если мы не вернемся, ты должна рассказать всё. Полиции, прессе, всем, кто станет слушать. Ты — наш страховой полис. Единственный.

Мэгги сжимается, становится еще меньше. Плечи опускаются, голова втягивается.

— Я боюсь.

— Я знаю, — глажу ее по голове, по волосам. Они мягкие, тонкие, как паутина. — Но ты сильнее, чем думаешь. Катя верила в тебя. Она говорила, что ты особенная. Что ты видишь мир по-настоящему. И я верю.

Смотрит на меня. В глазах слезы.

— Правда?

— Да.

Обнимаю ее. Крепко. Чувствую, как бьется ее сердце — часто-часто, как у кролика.

— В два ночи. У кухни. Ты принесешь ключ?

— Принесу, — голос тихий, но твердый. — Обещаю.

Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.

Она сидит на кровати, маленькая, хрупкая, сжавшись в комок. В свете свечей похожа на призрака.

— Мэгги... спасибо.

Она улыбается. Слабо, едва заметно. Но впервые — тепло, по-настоящему.

— Иди. Я буду ждать.

Выхожу в коридор. Темнота. Лампы гудят. Сжимаю кулаки.

Иду к пруду. Ноги сами несут, хотя в голове шумит так, что, кажется, сейчас лопнут виски. Мысли путаются, но одна бьется, как птица в клетке: Катя в подвале. Катя больна. Катя умирает. Директриса дала сутки.

Ночь. Холодно. Воздух морозный, колючий, обжигает легкие. Пар вырывается изо рта облачками, тает в свете луны. Луна висит низко над водой — круглая, белая, равнодушная. Свет от нее разливается по пруду, дрожит на мелкой ряби. Ветки ивы свисают до самой воды, шелестят на ветру, касаются поверхности. Расходятся круги, дрожат, тают. Камыши шуршат у берега, сухо, тоскливо.

Он там. Стоит на мостике, смотрит на воду. Плечи напряжены, руки в карманах пальто. Черный силуэт на фоне черной воды, только луна подсвечивает профиль. Слышит шаги, но не оборачивается.

Подхожу. Доски мостика поскрипывают под ногами. Останавливаюсь рядом. Чувствую его запах — хвоя, кофе, дым. Сердце начинает колотиться чаще.

Молчим. Смотрим на воду.

— Ты была у нее, — говорит наконец. Голос тихий, низкий.

— Была.

— И что?

— Катя в подвале. В старом крыле. Она больна. Директриса сказала — легкие. Пневмония. Сырость, холод, плесень. Каждую ночь кашляет. Каждую ночь ей хуже.

Джеймс поворачивается ко мне рывком. В темноте глаз не видно, только блеск — луна отражается в зрачках.

— Она дала тебе сутки?

— Откуда знаешь?

— Мой отец звонил. — Голос глухой, сжатый. — Требует, чтобы я сделал тебе больно. Оттолкнул. Иначе...

— Иначе что?

Молчит долго. Ветер шелестит ветками ивы, они скребут по воде. Камыши шуршат. Сова ухает снова.

— Мать. У нее проблемы со здоровьем. Он оплачивает клинику. Дорогую, частную. Если я ослушаюсь, он оставит ее умирать.

Внутри все сжимается. Подхожу ближе. Кладу руку ему на плечо. Чувствую, как напряжены мышцы, как каменные. Под пальцами — дрожь. Он дрожит.

— Ты не один.

— Я не могу выбирать между тобой и матерью, — голос срывается, превращается в шепот. — Не могу.

— Не выбирай.

Смотрит на меня. В темноте не видно, но чувствую — удивлен.

— Мы спасем Катю, и тогда у нас будет рычаг. Директриса хранит тайны. Компромат на всех — на твоего отца, на Сандерса, на политиков, на судей. Если мы узнаем, где она держит это, мы сможем давить. На нее. На твоего отца. На всех.

— Ты думаешь как стратег.

— Я выросла в семье, где иначе нельзя. Сегодня ночью мы идем в подвал.

— Я с тобой.

— Нет, — беру его за руку. Пальцы холодные, сжимаю крепче, пытаюсь согреть. — Если нас поймают вместе, отец накажет твою мать. Иди к Тори, создавай видимость. Пусть все думают, что ты там, флиртуешь, строишь планы. Мэгги пойдет со мной. У нее будет ключ.

— Алиса...

— Доверься мне.

Наклоняюсь. Целую. Коротко. Решительно.

Он замирает на секунду, потом отвечает. Руки на моей талии, прижимают к себе. Отрываюсь первая.

— Завтра. В два. У кухни.

— Я буду там. Не одна, но рядом.

Киваю.

Он уходит. Шаги затихают на мостике, потом на гравии, потом совсем исчезают.

Стою одна. Вода черная, бездонная. Смотрю на свое отражение — темный силуэт на фоне темной воды, размытый, нечеткий. Прикасаюсь к губам. Все еще горят.