Бежим. Ноги увязают во мху, скользят по грязи. Подошвы чавкают, утопают в холодной жиже. Сырость пробирает до костей — зубы стучат, тело бьет дрожь, хотя от бега должно быть жарко. Пахнет хвоей, прелой листвой, сырой землей. Ко всему примешивается вонь Катиного немытого тела. Желудок сжимается. Но я бегу. Прижимаю ее к себе крепче.
Руки, держащие Катю, немеют. Пальцы сводит судорогой. Предплечья горят огнем. Перехватываю ее поудобнее, прижимаю к груди. Голова мотается, стукается о мое плечо. Она что-то шепчет в забытьи — не разобрать. Может, зовет маму. Может, просит не колоть.
Ветки хлещут по лицу, по рукам, по шее. Одна рассекает щеку — чувствую только мокрое, потом соленое, горячее. Кровь заливает глаз. Другая цепляется за куртку, рвет рукав. Третья впивается в волосы, тянет назад — с
