Поцелуй врага

Глава 15

Галатея наслаждалась.

Каждой секундой, каждым вдохом, каждым неторопливым глотком сока в своём хрупком, прозрачном стакане. Ледяная свежесть напитка приятно царапала горло, но не могла сравниться с тем огненным, искристым удовлетворением, что разливалось в груди. Она смотрела на стену напротив, где её картина — дерзкая, взрывная, насмешливая — уже во всю собирала толпу зрителей, и не могла сдержать удовлетворённого вздоха.

Это стоило того.

Каждая минута бессонной ночи. Каждая капля краски на руках, на щеках, даже на коленке. Это стоило двух лет, прожитых в тени. Года мучительного молчания, второго — выжидания. Стоило всех тех мгновений, когда она опускала глаза, проглатывала слова, терпела.

И теперь она сидела — спокойно, изящно, будто бы невзначай — на краю большого дубового стола, в полутени, словно зритель в зале театра. Только пьеса была её. Сценарий — её. Главный актёр… увы, не в курсе своей роли.

Когда к картине подошёл сам директор — господин Верлейн, вечно сухой, как затхлая библиотечная страница, и вечно равнодушный ко всему, что не касалось академических наград, — он задержался. Его губы дрогнули. Это, в его случае, было равносильно взрыву смеха. Он кивнул. И… прошёл мимо.

Не сорвал. Не приказал убрать. Одобрил.

На губах Галатеи расцвела победная улыбка, слишком яркая, чтобы быть незаметной. Но она почти сразу заставила себя погасить её — спрятала под привычным скучающим выражением лица, подняла стакан с соком, словно единственное, что занимало её в этот момент, — температура напитка.

Они смеются.

И не знают, кто автор.

Это было особенно приятно. Смех студентов и даже преподавателей, едва сдерживаемое хихиканье, изумлённые реплики, — всё это кружилось, будто сотни цветных бабочек вокруг картины. А она — невинный свидетель.

— Ох, как ты рискуешь… — Стефан возник внезапно, присаживаясь рядом с ней. Голос был хриплый от восхищения и тревоги. — Ты хоть представляешь, что он с тобой сделает, когда узнает?

Галатея, не отрывая взгляда от своей картины, слегка прищурилась.

— Если узнает, — прошептала она, и в голосе зазвенел колокольчик торжества. — Райден Вальмонтрейн не посещает столовую. Или ты забыл? Наш бездушный король смерти, святой мученик дисциплины, никогда…

Она не договорила. Голос оборвался, словно срезанный ножом.

На пороге столовой стоял он.

Молчаливый, неподвижный, как статуя. Райден Вальмонтрейн собственной персоной. Его черные, как обсидиан, глаза прожигали зал, как острые клинки. Он даже не двигался — и всё же воздух в помещении мгновенно похолодел.

Народ заволновался. Студенты и преподаватели обменялись взглядами, судорожно хватая подносы и книги, а затем, почти синхронно, встали и потянулись к выходу — быстро, но без паники, будто опасались, что паника его разозлит. Кто-то, не доев, оставил половину ужина. Кто-то споткнулся об ножку стула, но продолжал двигаться. Никто не говорил. Смех исчез.

— Бежим, — шепнул Стефан, резко вставая.

Но Галатея… не могла двинуться. Она сидела, будто приклеенная к стулу. Глоток сока так и остался недопитым. Руки слегка подрагивали. Лицо её застыло в полуулыбке, а в голове беспорядочно метались мысли.

Он смотрит на меня.

Именно на неё. Без сомнений. Его взгляд не был рассеян. Это был взгляд хищника, учуявшего добычу. Пронзительный, ледяной, неотвратимый.

Что же я наделала? — пронеслось у неё в голове. — Он же… он же меня убьёт… Нет! Не может. Не имеет права!

Он не вызовет её на дуэль — она девушка. Не добьётся отчисления — она вторая по успеваемости. Он не имеет официальных рычагов…

Но… почему тогда ей так страшно?

В столовой осталось только двое.

Все остальные, даже персонал, исчезли, будто их выдуло сквозняком.

Он подошёл. Медленно. Не торопясь. Прямо к картине.

Остановился перед ней, сложив руки за спиной. Несколько секунд изучал — без видимого интереса, как будто перед ним была пыльная реликвия, которую стоит лишь задуть — и она исчезнет. Потом повернулся к Галатее. И его голос разрезал тишину, как остро заточенное лезвие:

— Лаурескан. Потрудитесь немедленно снять это художество.

Тон был ледяной. Презрение — в каждой букве. Он даже не назвал это рисунком, картиной, шуткой. Художество. Жалкое. Нелепое. Недостойное.

И именно это вынудило её — осмелиться.

— Нет.

Он замер. Его глаза сузились. Тень улыбки скользнула по губам, но исчезла столь же быстро.

— Я не расслышал, — он произнёс эти слова с особой издёвкой. — Голосок вдруг пропал?

— Я. Сказала. Нет! — выкрикнула она, вскочив. И теперь они стояли друг напротив друга. Она — вся дрожащая от адреналина, с пылающими щеками. Он — холодный, безмолвный, как буря до первого удара молнии.

— Галатея Лаурескан… — проговорил он, подходя ближе. — Я не прошу дважды.

— И не надо! — почти закричала она. — Вы ничего мне не сделаете, Вальмонтрейн! Я — не ваш подчинённый! Я — не один из ваших трясущихся от страха мальчиков! Я —…

— Во-о-от как… — Он подошёл вплотную. Теперь она была так близко, что видела, как вспыхнул отблеск на его зрачках, как трепещет тонкая вена на шее. — Знаете, Лаурескан, вы правы… Но не во всём. — Его голос стал опасно низким. — Вы сами снимете свою мазню и принесёте её мне. До заката. В библиотеку.

— Не дождётесь! — выкрикнула она, отступив на шаг, но наткнувшись спиной на край стола.

Он не стал спорить.

Лишь ухмыльнулся. Лишь посмотрел. И ушёл.

Галатея, смертельно бледная, осела на стул. Пальцы дрожали, стакан чуть не выскользнул из рук. Она пыталась дышать, считать, вернуться в тело — но всё ещё ощущала, как воздух рядом с ней пахнет им.

— Господа… —

Голос прозвучал мягко, почти лениво, но в нём было столько безапелляционной силы, что тишина рухнула на зал заседаний, как свинцовая плита.

Райден Вальмонтрейн неспешно поднялся. Его движение было не просто жестом — это был ритуал. Высокий, мрачный, безупречно одетый, с пальцами, скрещёнными на гладкой столешнице, он вызывал у присутствующих смесь священного трепета и иррационального ужаса. Студенты, занявшие места за длинным овальным столом Совета, притихли. Кто-то вытянул спину, кто-то поспешно убрал нелепую улыбку, кто-то — задержал дыхание. Все без исключения замерли, как будто их объял паралич — из страха, из уважения… или из инстинкта самосохранения.

— Очень печально начинать первое заседание этого года с… отчислений, — проговорил он, с печальным, почти философским вздохом, и тонкие губы изогнулись в некой подобии сожаления.

Печально?

Он лгал. И никто не мог не услышать, как из-под шелковой интонации сквозит холодное торжество.

— Но, увы! — продолжил он, сцепив руки перед собой. — Некоторые ученики, несмотря на предоставленные им шансы, предпочитают топтаться на месте, обременяя своими жалкими результатами честь лучшего класса Академии.

Некто за столом сглотнул. Кто-то другой опустил глаза.

— Сэмвел Ванмур, — отчеканил он с нарочитой вежливостью, словно называл не человека, а статью обвинения, — за прошедший учебный год, как мне стало известно, значительно испортил свою академическую успеваемость. Показатели были… удручающими. Учитывая стандарты нашего отделения и имидж Академии Вечного Света, я считаю нужным вынести на голосование вопрос о переводе господина Ванмура в параллельную группу.

Он произнёс это с пафосом, от которого хотелось съёжиться. Каждое слово было вылеплено, отточено — как лезвие кинжала, медленно вонзаемого под рёбра.

— Кто против? — вопрос прозвучал почти нежно, как ласка. Но с той же опасной энергетикой, с какой хищник мурлычет над добычей, прежде чем вонзить клыки.

Молчание.

Такое оглушительное, стыдливое, предательское молчание, что в ушах зазвенело. Никто — никто! — не посмел поднять руку. Ни один голос не прозвучал в защиту Сэма. Даже неуверенный вздох не сорвался с чужих губ. Страх сковал всех, как паутина, — липкая, невидимая, безжалостная.

Провалился. Один. Предан.

Райден, чьи чёрные глаза скользнули по лицам собравшихся с ленивым, едва заметным презрением, позволил себе ухмылку. Не широкую, не яркую, а почти тень — как багровая царапина на снежной поверхности.

Победа.

Он не сомневался. Ни на секунду. В этих стенах всё шло по его сценарию. В этом зале никто не рискнёт перечить. Его власть не нуждалась в доказательствах — она была воздухом, которым все дышали. Отрицать её было равноценно самоубийству.

Галатея ждала.

Сначала просто смотрела в сторону аллеи, потом — поглядывала на часы. Солнце медленно, но неумолимо ползло к горизонту, обливая сад расплавленным золотом, и каждая минута, каждый отзвук голосов подруг, повторяющих заученные даты и имена по истории, начинали раздражать. Слова рассыпались в воздухе, будто мухи, жужжащие в пустую банку. Но Сэм всё не шёл.

И с каждой новой минутой тревога медленно, как холодная змея, поднималась от желудка к горлу.

Он бы не опоздал без причины.

И в этот момент, как знак судьбы, у края цветущей живой изгороди появился Стефан — бледный, как лунный призрак, с глазами, в которых отражалась не весть, а почти предчувствие беды.

— Что? — Галатея подскочила, срываясь с лавочки. — Говори! Немедленно!

— Был Совет… — выдохнул Стефан. — Райден… он вынес решение. Сэма переводят. В другой класс. С понижением.

Но Галатея уже не слушала. Книга с глухим шлепком упала в траву. Она рванула с места, будто в ней воспламенилась древняя магия. Летела по дорожке, как вихрь, не замечая лиц, не чувствуя под ногами земли. Сначала — в столовую. Плакат. Она сорвала его одним движением — шуршание бумаги прозвучало, как выстрел. Студенты расступались, не веря своим глазам.

А потом — к Башне. Сквозь вечерние тени, сквозь шорохи, сквозь разлетающиеся шали и перешёптывания. Солнце уже лизало линию горизонта, и её сердце стучало в такт — успей, успей, успей…

Она ворвалась в библиотеку в тот миг, когда последние лучи солнца цеплялись за оконные стекла. Огромное, величественное помещение, полное сводов, колонн и запаха старых фолиантов, было непривычно оживлённым. Повсюду — взгляды. Лица. Тишина. Тот самый напряжённый, омертвелый вакуум перед спектаклем.

И в самом центре этого немого полукруга — он. Райден Вальмонтрейн. Восседал за столом, словно тень правителя на троне. Окружённый своими безмолвными вассалами, он казался не просто студентом — судьёй. Архангелом с топором вместо крыльев.

Галатея даже не поправила взлохмаченные волосы. Не опустила взгляд. Не дрогнула. Она шла сквозь ряды, как актриса, идущая к финальному монологу.

— Вы выиграли, — ровно сказала она и положила свёрнутый лист перед ним.

— Я приношу извинения. Надеюсь, теперь инцидент исчерпан?

Молчание. И только усмешка, тонкая и ядовитая, скользнула по губам короля смерти.

— Вполне. — Он на миг приподнял бровь, и следом — ядовитое: — Жалкая гусыня.

В ушах зазвенело. Удар был рассчитан на публику. Не для неё — для них. Чтобы все знали: даже когда она приносит извинения — он вышел победителем.

Галатея не отреагировала. Только плечи на миг напряглись. Но в глазах мелькнула молния. И, сцепив пальцы, она задала вопрос:

— И Сэм останется в нашем классе?

Вальмонтрейн откинулся на спинку стула, переплетая пальцы.

— Сэмвел Ванмур? — протянул он с театральным удивлением. — При чём здесь это… позорное недоразумение? Или вы решили, что наше с вами маленькое… приключение — он почти прошептал слово, от чего оно прозвучало ещё более вульгарно, — даёт кому-то льготы? Увы, Лаурескан, моё решение в отношении Сэмвела — чистая академическая справедливость.

Он смотрел на неё снизу вверх, с полуулыбкой из яда и стекла, и она поняла: он всё рассчитал. До последней реплики. До взгляда.

И тогда она взорвалась.

— Говорят, мужчины не терпят ультиматумов… — начала она, голос её звенел, как натянутая струна. — Но если Сэмвел Ванмур не вернётся в наш класс до конца недели, я обещаю: это место — ваше прекрасное Королевство Теней — станет ареной хаоса. Я разрушу его изнутри!

Она ткнула пальцем в свёрнутый плакат.

— И это — только начало.

Райден улыбнулся. Медленно, как змея, готовящаяся к броску.

— А друзей у вас мно-о-ого, Лаурескан? — протянул он, как бы невзначай. — Задумайтесь об этом. Иногда тех, кто стоит рядом, проще уничтожить, чем тех, кто идёт напролом…

Сердце Галатеи споткнулось.

— Ваши условия? — выдохнула она, чувствуя, как земля под ногами становится зыбкой, словно топь.

В его глазах вспыхнул триумф.

— Я слышал, у вас феноменальные успехи в преподавании… — начал он сладко, почти ласково. — А я… отстал по вальдрийскому. Критично. Скажем, из-за… перегрузки. Или, может, вы меня опередили… Не суть. Суть в том, что вы — идеальный кандидат, чтобы помогать мне дважды в неделю. Здесь. В библиотеке. По вечерам.

Он сделал ударение на последних словах. Его улыбка стала хищной. И Галатея поняла, что это была ловушка с самого начала.

— Я согласна, — глухо сказала она, чувствуя, как сквозь кожу просачивается ледяная ненависть. — Но вы — прокляты, Вальмонтрейн. Прокляты всеми законами благородства.

Он промолчал, но глаза его говорили: Да, Лаурескан. Проклят. Но и ты теперь — со мной в аду.

Позже, вечером, когда плакаты были уничтожены, а библиотека погрузилась в тишину, кто-то постучал в её комнату.

Это был Сэм. Смущённый, измятый, но с каким-то отчаянным огоньком в глазах. Он протянул ей свой кружевной платок, заметив предательский блеск в её глазах.

— Я с тобой ходить буду, — выдохнул он, как клятву. — Наедине он тебя не получит.

Она хотела что-то сказать — может, поблагодарить, может, рассмеяться, но…

В коридоре прозвучали шаги. Мерные, тяжёлые. Запретные после заката.

Сэм исчез так же быстро, как появился.