Поцелуй врага

Глава 9

Вот так жизнь юной леди Галатеи Лаурескан — некогда расцветающей, искрящейся мечтами, обещанной благословениями рода, обласканной заботой тетушки и гомоном весёлых салонов Немериса — превратилась в медленно текущий, едкий яд. Тягучий, как капля с кончика ядовитого кинжала. Академия Вечного Света, на первый взгляд величественная, дисциплинированная, строгая, со своими возвышенными устоями, за два года стала для неё ареной. Полем битвы. Полем боли.

Она проживала каждый день, словно по лезвию. Спала по три-четыре часа, сжимая в пальцах чернильное перо так крепко, что на коже остались вмятины от держателя. Писала до зари, перечитывала тома философии, истории, математики, риторики, пока глаза не становились сухими, а строчки не сливались в чернильную вязь. Её ночник, отлитый в форме серебряной птицы, угасал под утро, когда первые лучи солнца скользили по серому камню, указывая: пора снова сражаться.

Но самым мучительным было не это.

Самым мучительным был Райден Вальмонтрейн.

Олицетворение высокомерия, холодного, точного превосходства, язвительной насмешки, живой памятник академическому идеалу и главная заноза в её гордой душе. Он был её тенью, её проклятием и — самым ярким раздражителем её боли. Его прозвище «Король Смерти» не было преувеличением: он мог уничтожить взглядом, а его слова, обернутые в ледяную вежливость, оставляли на коже ощущение ожога.

Галатея ненавидела его. Не той детской злостью, что проходит после драки, не вспышкой гнева — нет. Это была холодная, выстраданная ненависть, которую она лелеяла, как броню. Он был ее мерилом, её препятствием, её болью и, в то же время, источником неукротимой мотивации.

Именно поэтому, несмотря на собственное отвращение к желтому цвету, она всё ещё завязывала свою ленточку в тугий бант каждый день. Она делала это назло. Из упрямства. Из принципа. Её ленточка стала её знаменем, крошечным актом сопротивления в Академии, где всё должно быть «по уставу».

Из упрямства же она добивалась невозможного. Сидела на лекциях с прямой спиной и взглядом, полным железной воли. Отвечала, когда никто не мог вспомнить нужную дату или цитату. Писала сочинения, которые цитировали сами мастера. И вот, меньше чем за месяц после ее злополучного поступления, её имя поднялось до самой вершины списка успеваемости.

Но всё равно шло после него.

— Первая… но после меня, — каждый раз с еле заметной усмешкой напоминал Райден, проходя мимо. Он никогда не забывал. Не упускал ни случая. Его брови слегка поднимались, когда её голос звучал в классе, а его взгляд всегда был направлен точно — в сердце. Он жил, чтобы подстегнуть её.

И если в теории, в логике, в языке она могла сражаться на равных, то на уроках фехтования… всё было иначе.

Добрая, открытая, обаятельная — так все вокруг говорили о юной леди Галатее Лаурескан. В ней, казалось, сама природа вложила умение притягивать к себе людей, словно теплое весеннее солнце, пробуждающее цветы к жизни. Ее голос звучал, как колокольчики на утреннем ветру, а звонкий смех наполнял воздух в академическом парке после занятий, где собирались ученики всех курсов, чтобы отдохнуть от тяжелых лекций. Она смеялась, и этот смех действительно освещал всё вокруг — вытягивал улыбки из самых угрюмых.

Но стоило утру наступить…

Стоило ей перешагнуть порог Башни — всё менялось. Свет, казалось, гас. Улыбка медленно исчезала с её губ, словно смытая дождем. Она шагала в свой класс как на казнь. Каждый день, каждое утро, — как удар по сердцу. И воздух в том классе действительно словно густел от невысказанных слов, от колючих взглядов, от чуждости, которую невозможно было не чувствовать. Там её не ждали. Там её не принимали. Там её ненавидели.

А особенно — он.

Райден Вальмонтрейн.

Всегда безупречно выбритый, в идеальной форме, с холодным взглядом черных глаз и презрительной усмешкой, скрытой в уголке губ. Он не говорил с ней больше необходимого, но каждое его слово, каждое движение, каждый взгляд — были войной. И она отвечала ему тем же, хотя каждый поединок между ними — в знании, логике, даже молчании — неизменно завершался его победой. Вальмонтрейн — воплощение дисциплины, контроля, доминирования. Король, не нуждающийся в короне. Хищник, не теряющий времени на укусы, если может у***ь взглядом.

Но Галатея не признавалась в поражении. Никогда. Даже тогда, когда проигрывала. Даже когда её тонкие пальцы дрожали от напряжения. Даже когда на щеках пылали слёзы. Она держала спину прямо. Она улыбалась. Пусть улыбка рвалась изнутри, как маска из хрупкого фарфора.

Днём она была сияющей.

А ночью — одинокой.

В своей комнате, затянутой золотистыми шторами, среди аккуратных полок и тетрадей, Галатея плакала, прижимая к груди подушку. И писала. Писала длинные письма своей тетушке, наполненные отчаянием, страданиями, жгучей усталостью. Строки текли как исповедь: о насмешках, о взглядах, о злом, темном существе, по имени Райден, что превратил её учебу в ад. Она умоляла:

«Забери меня, тетушка. Я не могу больше. Я задыхаюсь. Здесь никто не верит в меня… кроме тебя»

Но тетушка, добрая и строгая леди Оливия, отвечала всегда одним и тем же:

«Ты должна закончить Академию Вечного Света. Это твой долг, Галатея. Ради рода. Ради будущего. Ради себя».

И девушка вытирала слёзы. Укладывала волосы. Завязывала ту самую — желтую ленточку, которая уже стала ее знаменем, клеймом, оружием, проклятием. И снова шла в класс.

После второго года обучения Галатея возвращалась домой в карете с затуманенным взглядом и единственной мрачной мыслью, бившейся в голове глухо и навязчиво, как капля в пустом колодце:

"Если тетушка снова отправит меня в эту Академию — я утоплюсь. Или сбегу. Или отравлюсь. Или стану монахиней в пустыне. Но только не вернусь туда."

Липкая жара, пропитавшая августовское небо, словно нарочно давила на плечи. Карета тряслась, укачивала, расшатывая не только тело, но и душу. Каждая минута приближала ее к дому — и к разговору, который должен был стать финалом. Она даже приготовила речь. Весь путь репетировала: с нотками отчаяния, со вздохами, даже со слезой в голосе.

Но леди Оливия, несмотря на свою безупречно-воспитанную мягкость, оказалась стеной. Не жесткой — каменной.

Разговор откладывался. Неделя прошла в тишине, еще одна — в сладкой иллюзии свободы. Галатея почти поверила, что та не поднимет тему. Что, быть может, каникулы продлятся вечно.

Но в последний вечер лета, когда за окнами сад окрасился закатным золотом, а в чайнике закипел душистый жасминовый настой, всё повторилось. Как кошмарный сон, который нельзя забыть — только пережить заново.

— Ты поедешь в Академию, — тихо, но решительно сказала Оливия, наливая себе чай, как ни в чем не бывало.

— Нет! — голос девушки оборвался на полуслове, словно кто-то наступил ей на грудь. — Не поеду! Если моему жениху так уж нужна образованная жена, пусть он сам учится ради нас обоих! Или… или я могу закончить любое другое учебное заведение! Любое, только не это!

Её руки судорожно вцепились в подлокотники кресла. Склонив голову, она пыталась сдержать слёзы — но в груди горел ком. И не горечью — ненавистью. К Академии, к ее темным коридорам, к презрительным лицам. К Райдeну. Да, особенно к нему.

— Ну тетушка, прошу тебя… пожалуйста… — голос стал тихим, почти детским. — Я больше не могу. Я там задыхаюсь. Они… они...

— Галатея. — Леди Оливия отложила чашку, и ее взгляд стал стальным. — Мы обсуждали это уже много раз. Остался всего один год. Ты почти у цели. Один год — и ты окончишь Академию Вечного Света. Единственное учебное заведение, куда берут девушек из высшей знати по прямой протекции. Ты будешь первой женщиной из рода Лаурескан, кто получит этот диплом.

— Я не хочу быть первой, если это значит снова… видеть его лицо! — вскрикнула она, вскакивая. — Его голос… его взгляд! Он как лед! Как меч! Как кнут! Он делает из моей жизни пытку!

— Ты не обязана ему ничего. — Леди Оливия говорила ровно, почти ласково, но в этих словах чувствовалась железная решимость. — Он всего лишь ученик. И ты не обязана выигрывать у него каждый спор. Ты обязана только — дойти до конца.

Девушка бессильно опустилась обратно в кресло. Стук сердца звучал в ушах, как барабаны перед битвой. Она больше не спорила. Только смотрела в окно, где над садом дрожали последние лучи лета, и в груди росло тяжелое осознание: она проиграла.

— Ты, дорогая моя, — мягко продолжала Оливия, наливая ей чаю, — вторая в Академии по успеваемости. Все преподаватели пишут о тебе с восхищением. Тебя любят, тобой восхищаются. Ты лучшая. Лучше тебя только этот… как его… надменный, такой темноволосый… ах да, — Оливия щелкнула пальцами, — Вальмонтрейн.

Галатея вздрогнула. Одного этого имени было достаточно, чтобы в груди вновь вспыхнул пожар.

— Детка. — Тетушка взяла её за руку. — Через год ты окончишь Академию. Потом — свадьба. Род Лаурескан заключит долгожданный союз, и никто не скажет, что мы — упали. Мы поднимемся. Всё, что тебе нужно, — вытерпеть один год.