Поцелуй врага

Глава 20

— Галатея, дорогая, как ты?

Мягкий, волнительно дрожащий голос тёти Оливии прорезал тишину палаты, окутанной ароматом сушёной лаванды и целебных трав. Она склонилась над бледной фигурой девушки, чьё лицо было бледнее подушки, на которой покоились её напряжённые черты. Леди Оливия затаила дыхание, когда увидела, как дрогнули длинные ресницы племянницы. Янтарные глаза Галатеи, обычно сияющие как полуденное солнце, теперь были затуманены болью и бессилием.

— Тётя?.. — едва слышно, будто сквозь вату. — Тетушка… забери меня отсюда! Пожалуйста… пожалуйста… я не могу больше…

Руки Галатеи с неожиданной силой сжали безупречно ухоженные пальцы леди Оливии, словно та была единственным якорем в бушующем море страха и истощения. Всё её тело дрожало, тонкое, словно стеклянное, готовое разбиться от малейшего прикосновения. Взгляд метался — по потолку, по окну, по швам простыней — лишь бы не встречаться с реальностью.

— О, дитя моё, ты нас так напугала, — прошептала Оливия, прижимая прохладную ладонь к раскаленному лбу племянницы. — Ты должна думать о себе. О своём здоровье. Я уже всё уладила с директором. Мы переводим тебя в класс леди Амальтии. Выпускной, спокойный. Ты проведёшь там два месяца. Тебе нужно восстановиться.

Словно прорвавшись сквозь толщу тревог, Галатея на мгновение обмякла, уронив голову на подушки. На лице её проступила слабая, болезненная улыбка, такая, как бывает после долгих слёз. Она кивнула еле заметно и прошептала:

— Спасибо…

Но покой длился недолго.

— Деточка… — голос тёти внезапно натянулся, стал жёстче, от чего воздух в палате сразу изменился, как будто над кроватью пронёсся резкий порыв ветра. — Что у тебя с Райденом Вальмонтрейном?

Галатея зарылась лицом в подушки, и в следующую секунду тишину разорвал горький смех — сдавленный, хриплый, будто рождённый из самых глубин груди. Он перешёл в дрожащую истерику, и Оливия в панике кинулась к дверям, зовя врача. Но всё было бесполезно: девушка всхлипывала и смеялась одновременно, как человек, сорвавшийся с краешка безумия.

И тут…

Дверь открылась.

В палату вошёл он.

Вальмонтрейн. В своём безукоризненном чёрном мундире, с гладко зачёсанными тёмными волосами и ледяным взглядом, в котором не было ни капли участия. Галатея замолкла, как будто в один миг задохнулась. Его глаза — стальные, режущие — упали на неё с холодной, уничтожающей пренебрежительностью.

— Так от чего, вы говорите, был обморок? — сухо осведомился он у всё ещё пребывающей в замешательстве Оливии.

— Ах, Райден, вы ведь не знаете… — торопливо защебетала тётушка, голос её звучал на октаву выше обычного. — В детстве Галатея… с ней произошло ужасное происшествие. Нападение тигра. Её тогда спас смотритель — прикрыл собой, представляете? Кровь, много крови, крики… С тех пор у девочки приступы при виде крови. И переутомление, конечно. Всё это в совокупности…

Он взглянул на Галатею. Она не выдержала — отвела глаза.

— Я уверен, — сказал он с кристальной вежливостью, — что перевод в другой класс скажется на её оценках, думаю, ей лучше остаться в своем классе.

— Благодарю, Райден, — леди Оливия сложила руки, словно собиралась аплодировать, — но, боюсь, решение уже принято. Ей нужен отдых.

Он кивнул и, не удостоив Галатею больше ни словом, ни взглядом, вышел. Холодно, беззвучно, как тень, растворившаяся за дверью.

Оливия посмотрела на племянницу. Та лежала, не двигаясь, словно только что вынесли из боя. И было в этом молчании больше, чем во всех объяснениях — боль, унижение, страх, и ещё что-то... сломленное.

— Сколько я спала? — тихо спросила Галатея, наконец обретя голос.

— Почти сутки, — вздохнула Оливия и села рядом. — Дорогая, только не забывай: для твоего будущего мужа очень важно, чтобы ты окончила Академию с отличием.

Вот так всегда. Для тётушки важнее всего — не душа девочки, не её страдания, а удобство для будущего зятя. Как будто сама Галатея — лишь красивый трофей.

— Я постараюсь, — ровно сказала она. — Я могу встать?

— Нет, до завтра отдыхай. Я приеду через два месяца… возможно.

Оливия ушла, не обернувшись. Галатея смотрела ей вслед с невидящим взглядом. А потом… плакала. Долго. Беззвучно, но мучительно. До ночи. Еду она так и не тронула. А потом лежала под одеялом, уставившись в чёрное небо за окном, усыпанное звёздами, и думала: как же хорошо было бы исчезнуть.

Едва забрезжил рассвет, Галатея сбросила с себя остатки сна, надела форму и, не дожидаясь разрешения, покинула медотделение. Она ощущала себя хрупкой, как стекло, но вымытая и одетая, словно снова обретала лицо. А в голове — снова и снова сцена из детства. Чёрный тигр. Кровь. Крик. Ужас…

И тут — стук.

— Галатея! Это мы! — весёлые, звонкие голоса, будто первые весенние капли.

Одетт и Адель ворвались в комнату с потоком света и дружеской энергии. Обе — старшекурсницы, двадцатилетние, зрелые, яркие, но с Галатеей обращались, как с ровней, даже как с младшей сестрой.

— Леди Амальтия сказала, ты с нами теперь! — воскликнула Адель.

— Учебники принесла! А сидеть будешь рядом со мной, — засмеялась Одетт, уже схватив расчёску и заботливо прикасаясь к влажным волосам Галатеи. — Надо навести красоту. Пусть все обзавидуются.

Пока одна делала причёску, другая ловко паковала сумку. Смех, щебетание, тепло — всё это развеяло тяжесть в груди девушки. В столовую они шли весёлой компанией, и Адель, подмигнув, прошептала:

— Мы решили — от Райдена тебя теперь защищаем. Девичий совет постановил: хватит ему всё портить. Он перегнул палку. Леди Аманду довёл до слёз, а потом… ты. Всё, довольно. Настало время отпора.

Галатея впервые за два дня улыбнулась. Настояще. Пусть мир её снова сломан — но она не одна.

Райден Вальмонтрейн ненавидел проигрывать. Сам факт чьей-либо победы над ним — пусть даже в словах, в решениях, в полунамёках — вызывал в его душе ярость, подобную бушующей буре в сердце вулкана. Но теперь… теперь он был вынужден склонить голову. Директор, обычно идущий навстречу всем его инициативам, на этот раз оказался непреклонен.

— «Леди Оливия настаивает на переводе леди Галатеи в отделение леди Амальтии. У девушки был серьёзный нервный шок, и я, как директор, не могу с этим не считаться. К тому же… с большим трудом мне удалось скрыть ваше участие в этом инциденте» — сказал он сухо, со сдержанным упрёком в голосе, и тем самым поставил точку.

Не запятую. Не тире. А точку.

Король смерти вышел из кабинета с лицом, застывшим в мраморной маске. Ни один мускул не дрогнул, но внутри него бушевало пламя. Он сжимал зубы, кулаки, мысли. И, шаг за шагом, с привычной плавной грацией, пошёл по коридорам Академии, которые молча пустели при его приближении. Как будто сама тьма проходила сквозь них — холодная, пронзительная, ледяная.

Но внутри его груди уже давно не жила ледяная пустота. Там, где прежде обитала безмятежная отстранённость, теперь всё сильнее клокотало странное чувство, похожее на тоску. На гнев. На вину. На всё сразу. Сутки. Сутки! Он провёл у дверей её палаты, не отходя от неё ни на шаг. Он не ел. Он не спал. Он даже не разговаривал ни с кем, кроме врача.

А Галатея всё не просыпалась.

Врач уверял, что это просто глубокий сон. Тело истощено, нервы обнажены. Всё пройдёт. Райден кивал. Но внутри него всё орало: «Проснись! Проснись, проклятая упрямая девчонка! Посмотри на меня!»

Но она спала.

И только тогда он понял — по-настоящему понял, — как сильно присутствие этой девушки проникло в каждую клетку его души. Без её насмешливого взгляда, без её нежной, почти невесомой походки, без светлых волос, сплетённых в аккуратную косу, — Академия стала просто зданием. Каменным склепом. Безликим адом.

Когда он вернулся в класс, сердце его глухо ударило, стоило ему увидеть пустующее место у окна — её место. Возле этого окна она всегда садилась — со своими аккуратными тетрадями, увлечённо глядя на преподавателя, и лишь изредка бросая на него колкие взгляды, которые он научился ценить больше любого восхищения. Два месяца… Это были слова, достойные проклятия.

Он сел, хмуро опустив взгляд. Его лицо по-прежнему оставалось идеальной маской отрешённого аристократа, но в глубине серых глаз бушевала гроза.

«Она ушла… А я даже не смог остановить её…»

Внутренне он чувствовал себя разбитым. Уязвлённым. Опустошённым. Его взгляд скользнул по одноклассникам, и те поспешно отвели глаза, пряча восхищение и страх. Ни один не осмелился произнести слова обвинения. Ни один не посмел заговорить о случившемся. И в этом была не победа — в этом была суть его одиночества.

«Трусы… Она — единственная. Единственная, кто осмелилась бросить мне вызов… Кто не побоялась стать моей противоположностью. Моя противоположность… моя единственная» — с болезненной ясностью подумал он.

Он вспомнил, как впервые увидел её. Тогда она была худенькой, неловкой, с огромными сияющими глазами и смущённой, но упрямой улыбкой. Девочка, как солнечный лучик, вломившийся в его мрачный мир, освещая его — и раздражая.

С тех пор всё изменилось. Он сам изменился. Он стал чаще бывать в Академии, стал более внимательным к занятиям, стал одержим... одним-единственным присутствием в этом здании. Своим отражением, своим антагонистом, своим светом.

И ведь он пытался это отрицать. Пытался подавить. Он придумывал новые правила, закручивал гайки дисциплины, добивался ограничений. Но она... Она упрямо продолжала носить свою жёлтую ленточку, и каждый её шаг вызывал зависть. Вокруг неё всегда собирались люди, и он чувствовал, как его душу точит яд ревности.

А затем было лето. И она вернулась — уже не девочкой, а юной женщиной, уверенной, сияющей, чарующей. Он помнил, как впервые увидел её распущенные волосы, лёгкое платье, обрисовывающее стройную фигуру, и дерзкую улыбку на губах.

И в её глазах — снова вызов.

И тогда он окончательно понял. Всё изменилось после того поцелуя. Одного-единственного, необдуманного, бешеного, отчаянного. Он хотел сломать её. А она... раскрыла его.

Разоблачила. Проникла под кожу. Прямо в сердце.

Только поцелуй. И всё стало иначе.