Поцелуй врага

Глава 6

Галатея смотрела на него — на высокого, широкоплечего юношу с лицом, будто вырезанным из мрамора, с ледяным огнём в глазах и голосом, острым как лезвие бритвы — и чувствовала, как в глубине души поднимается нечто новое, непривычное, болезненное. Как будто в груди её вдруг вспыхнуло черное пламя, горячее и ядовитое, поглотившее всё: тревогу, унижение, растерянность.

Ненависть.

Это было слово, чуждое воспитанию и крови Лауресканов. Оно звучало грубо, некрасиво, как пятно на шёлковой перчатке. Но сейчас… сейчас это чувство расправляло крылья внутри её сердца, холодно и величественно, обволакивая мысли плотным дымом. Её разум, отточенный на вежливость и сдержанность, словно растворился в этом огне, оставив только одну мысль:

"Как ты смеешь."

Юная леди Лаурескан никогда прежде не испытывала ненависти. Но сейчас, глядя в эти темные глаза, где пряталась бездушная надменность, она знала — ненависть не всегда разрушает. Иногда она закаляет.

Она шагнула вперёд — плавно, как это делают аристократки, не теряющие достоинства даже в аду.

— Простите, — сказала она с ледяной учтивостью, будто подносила шпагу на бархатной подушке, — мне представили в качестве директора лорда Верлейна. Неужели это была ошибка, и истинного руководителя Академии я имею честь лицезреть именно сейчас?

Последнее слово было почти ласковым. Почти — но не совсем.

Класс замер. Затем — вспышка смеха. Тонкая, жужжащая, как звон стекла, нота веселья прошла по рядам. Кто-то хихикнул в ладонь. Кто-то, наоборот, громко фыркнул. Один из юношей даже присвистнул восхищённо.

Но...

Райден Вальмонтрейн повернулся.

Не резко. Нет — его движения были всегда выверены, плавны, подобны змее, извивающейся между словами. Но в этот момент — поворот головы, жест, полный ледяного самоконтроля — заставил весь класс онеметь. Смех захлебнулся, как пламя под дождём. В зале стало холодно, как в склепе.

— Моё имя Райден Вальмонтрейн, — произнёс он, и голос его звучал, как камень, катящийся с вершины. Медленно, неотвратимо. — Как глава Студенческого совета, я не допускаю вас к занятиям.

Он сделал паузу. Как дирижёр перед началом последнего аккорда. Затем добавил:

— Причина — неподобающий внешний вид.

Слова упали, как плеть. Как суд. Как удар меча в сердце.

Галатея стояла прямо, но пальцы её дрожали. Где-то глубоко в животе сжался невидимый узел. Унижение было ядом. Публичное, намеренное, безжалостное.

Но она не позволила себе дрогнуть.

— Прошу меня простить, — произнесла Галатея, едва слышно сглатывая, стараясь удержать голос ровным и вежливым. Но голос её дрожал — не от страха, а от злости, настолько плотной, что она звенела в висках, как набат. — Боюсь, я не подготовила других учебных принадлежностей. Это всё, что было под рукой.

Она держалась как могла — прямо, гордо, с натянутой до предела спиной, но ощущала, как жар гнева поднимается вверх по шее и вспыхивает под кожей. Янтарные глаза мерцали холодным светом.

Райден не замедлил с ответом. Его усмешка была острой, как клинок, а голос — тягучим и ядовито-сладким, словно вино, в которое кто-то капнул яд.

— Род Лаурескан так обеднел? — его губы скривились в безупречно презрительной ухмылке. — Неужели у вашей светлейшей фамилии не нашлось средств на обычные пергаменты и чернила, не украшенные цветами? Печально. Истинно печально.

Он сделал театральную паузу, в которой была и насмешка, и расчет, и умышленное унижение. Затем, как бы небрежно, добавил:

— Мои слуги доставят вам надлежащие вещи на закате. Так и быть — из уважения к вашим предкам… я готов простить вас. — Он наклонился вперёд, голос стал ниже, почти интимным. — Но только сегодня.

Он повернулся к классу с таким равнодушием, будто она уже перестала существовать.

Удар.

Галатея почувствовала, как лицо заливает жар. Она даже не успела ответить. Как будто её ударили, не коснувшись ни одним пальцем. Его пренебрежение было острее любого слова. Его голос — словно хлыст по лицу. Она с трудом сдержалась, чтобы не бросить что-нибудь в его надменную спину.

Он обращался с ней как с пустотой.

Словно она — не человек, не леди, не личность, а... временное неудобство.

Стараясь сохранить остатки достоинства, она оглядела класс. Пара десятков враждебно-любопытных лиц, застывших в тишине. Никто не позвал, никто не указал на место. Они просто смотрели.

Сжав зубы до боли, она прошла между рядами и подошла к пустующему столу у окна. Он казался чуть отдалённым, словно это место уже выбрали для неё заранее — для изгнанницы.

Сев на краешек скамьи, Галатея принялась аккуратно раскладывать учебники. Одним движением убрала ленту со своей алой сумки, положила рядом перья и чернильницу с розовым узором. Всё было аккуратным, изящным, сшитым на заказ. И всё это — теперь оскорбляло местные законы Академии.

Она даже не успела вздохнуть с облегчением, как над классом раздался голос — тот самый, в котором насмешка и власть всегда шли рука об руку.

— Леди Лаурескан, — Райден медленно повернул голову, в его взгляде сверкало откровенное хищничество, — а чулочки вы тоже розовые носите? Или с рюшами, как у кукол?

Галатея сидела у окна, словно запертая в стеклянной витрине, выставленная на всеобщее обозрение, и чувствовала, как каждый взгляд, каждое лицо, каждая вымученная насмешка цепляется за неё, как пыль — липкая, серо-болотная, противная. Её дыхание стало тяжелым, грудь болезненно сжалась, а в глазах предательски зажглась влага. Но плакать при них, перед ним, было бы равносильно капитуляции.

Нет. Ни за что.

Словно выкапывая силу из самых глубин своего гордого сердца, она заставила себя расправить плечи и поднять голову. В глазах — всё ещё влажных — вспыхнул не слёзы, а пламя.

— Увы, благородный лорд, — произнесла она, и голос её был ядовито-вежлив, обёрнут в атлас, но со скрытым лезвием внутри. — Похоже, я вынуждена признать тот факт, что мнение окружающих о вас — увы! — ошибочно. Они, несомненно, недооценивают ваше благородство.

Она повернула голову — медленно, с той плавной грацией, которой обучали её с семи лет, и встретилась взглядом с чёрными глазами, холодными, как поверхность безлунного озера. Янтарные зрачки вспыхнули, как золото в свете утреннего солнца. И в этом взгляде была ненависть. Глубокая. Сдержанная. Гордая.Ненависть, которую Галатея не просто ощущала, а позволяла себе.

Райден приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло то, чего не ждали — не ярость, не презрение, а... интерес. Мгновение. Мимолётная искра. Он не ожидал, что девочка с желтой лентой и цветными тетрадями окажется со сталью под шелком.

Но времени отреагировать не было — в следующую секунду прозвенел звонок.

Ученики, словно марионетки по сигналу кукловода, сели одновременно — ровно, руки сложены на коленях, взгляд вперёд. Движение было синхронным, отточенным до совершенства. Почти пугающим.

Галатея же, секунду замешкавшись, успела опустить руки лишь на миг позже остальных — и этого было достаточно.

Преподаватель, высокий мужчина с сухим, словно высушенным временем лицом, в тёмной мантии, вошёл в класс. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по рядам, задержался на ней. Он не сказал ни слова — но взгляд. Боже, этот взгляд! Полный разочарования, осуждения, холодной требовательности. Он прожёг её насквозь.

— Надеюсь, вы уже познакомились с юной леди Лаурескан, — голос преподавателя раздался резко, отрывисто, словно хлестнул по воздуху. Его манера говорить не предполагала диалога — только подчинение. — С сегодняшнего дня она будет обучаться в вашем классе. Если, конечно, сумеет справиться. Если нет… Впрочем, об этом вы будете говорить не со мной.

Сухой голос, словно обточенный многолетним чтением лекций и отсутствием терпения к человеческой глупости, эхом отозвался в углах класса. Галатея почувствовала, как взгляд преподавателя — тяжелый, каменный — упал прямо на неё, придавив к скамье, как каменная глыба.

— Меня, леди, зовут Мастер Вендир, — продолжил он, не удостоив её даже поверхностной улыбки. — Я преподаю Историю Четырёх Империй, а также Историю дипломатии. И не жду от вас снисхождения — я требую усердия.

Галатея, склонив голову в вежливом поклоне, попыталась ответить, вложив в голос всю ту выдержанную аристократическую мягкость, которую в неё вбивали наставники:

— Мне очень…

— Вы будете говорить, когда я позволю! — отрезал Вендир, словно ударом ножа.

Мгновение — и воздух в классе сделался вязким, как патока.

Кто-то хмыкнул. Кто-то довольно ухмыльнулся. Райден молчал, но она чувствовала его взгляд — острый, внимательный, как игла, вонзившаяся под кожу.

Словно с каждой секундой её пребывания здесь мир медленно отрезал ей пути к отступлению.

Дыши. Просто дыши, — мысленно приказала себе девушка.

Но дыхание давалось тяжело, словно каждую порцию воздуха нужно было выцарапывать из окружающего давления.

Мастер Вендир повернулся к доске и начал говорить, размеренно и быстро, как человек, уверенный, что его слушают — потому что иначе бессмысленно дышать:

— На лето была задана История дипломатических переговоров времён войны за Дрез-Мартал. Кто готов — поднимите руку. Кто нет — готовьте доклады к следующей неделе.

Слова тонули в её сознании, как в болоте.

Галатея моргнула, пытаясь справиться с нарастающей влажностью в глазах, и, чтобы хоть на миг отвлечься, принялась осматривать кабинет. Но от этого ей стало только хуже.

Кабинет был угрюм и строг — будто выточен из серого гранита и полит горечью.

Впереди — огромная доска во всю стену, тёмная, исцарапанная, словно память самого Мастера Вендира. Сзади — стеллажи, до потолка, плотно заставленные фолиантами, атласами и старыми свитками. Ни одной яркой детали, ни намека на жизнь. Только строгий порядок, сухой запах старой бумаги и приглушённый свет из высоких узких окон.

Никаких цветов.

Никаких иллюстраций.

Никаких занавесок.

Словно сама комната была создана, чтобы давить на студентов своим мрачным величием.

Даже мебель, пусть и из дорогого чёрного дерева, казалась враждебной. Скамьи были слишком жёсткими, столы — холодными, а поверхность — без единой царапины, как будто даже воспоминаниям не позволено было здесь оставаться надолго.

Дорого. Строго. Безжалостно.

Словно каждый элемент помещения кричал: Здесь нет места слабым.

Что я здесь делаю? — подумала Галатея, и в этом вопросе не было иронии, только боль.