Баба Зина и Каша для инвестора

Глава 7. Проверка Альянса

— Левее! ЛЕВЕЕ, ГОВОРЮ!

Андрей, стоя на шаткой лестнице с молотком в одной руке и доской в другой, попытался сдвинуться влево. Лестница качнулась. Доска выскользнула из-под мышки, с грохотом упала вниз.

— Блядь!

— Аккуратнее, инвестор! — Голос Шныря доносился откуда-то из трубы. — Доски не резиновые! Это вообще последняя нормальная была!

Андрей слез, поднял доску. Осмотрел. Цела. Слава богу.

Он полез обратно. Приставил доску к дыре в крыше — дыра действительно была с кулак, края прогнили, торчали щепки.

— Шнырь, держи второй конец, — попросил он, упираясь коленом в скат крыши.

— Держу, — отозвалось из трубы.

Доска вдруг перестала ёрзать. Замерла. Будто её кто-то невидимо прижал с другой стороны.

Андрей осторожно забил первый гвоздь. Потом второй. Третий.

— Ровно? — спросил он.

— Ровно. Давай четвёртый, для надёжности.

Андрей забил четвёртый. Отпустил доску. Она держалась. Крепко.

Он выдохнул.

— Готово.

— Молодец, — одобрил Шнyrь. — А балку видишь? Слева от тебя. Она того... подгнившая немного.

Андрей повернул голову. Балка действительно была тёмной, с трещинами.

— Эту тоже менять?

— Не, она жилая ещё. Просто покрась. Она обижена, что про неё пятьдесят лет забыли. Покрасишь — простит. Ещё сто лет простоит.

Андрей покачал головой, усмехаясь.

— Обиженная балка. Конечно. Почему бы и нет.

— Не смейся, — обиделся Шнырь. — У вас, у людей, тоже настроение от внимания зависит. У балок — то же самое.

Андрей слез с лестницы. Ноги затекли, руки ныли. Но крыша была залатана. Он посмотрел на своё творение. Криво, конечно. Но держится.

— Ну что, инвестор, — голос Шныря звучал довольным, — первый совместный проект завершён. Неплохо. Для городского.

— Спасибо на добром слове, — буркнул Андрей, вытирая пот со лба.

— Не за что. Теперь давай балку красить. И вороны сегодня. Не забыл?

Андрей вздохнул.

— Вороны. Точно. Сало купить надо.

— Купи. Они уже второй день ждут. Мразь вчера прилетала, смотрела на меня с укоризной.

Через час Андрей стоял в деревенском магазине перед прилавком и чувствовал на себе оценивающий взгляд продавщицы — бабы Нюры, лет шестидесяти, в выцветшем халате и с начёсом, пережившим перестройку.

— Сало, говоришь? — переспросила она, разглядывая его с подозрением. — Солёное али несолёное?

— Несолёное, — сказал Андрей. — Граммов сто.

Баба Нюра нахмурилась.

— Сто граммов сала несолёного... — Она явно пыталась понять, что за городской извращенец покупает несолёное сало такими порциями. — А чё так мало? На пробу, что ль?

— Нет, мне... этого достаточно, — Андрей не стал объяснять про договор с домовым и кормление ворон. Это прозвучало бы ещё безумнее, чем оно есть на самом деле.

Баба Нюра отрезала кусок, завернула в газету. Пробила на калькуляторе.

— Сорок рублей.

Андрей протянул деньги. Взял свёрток.

— Спасибо.

— Ага, — баба Нюра проводила его взглядом до двери, потом, как только он вышел, тут же развернулась к подсобке и крикнула: — Глаш! Глаша, ты это! Иди сюда!

Из подсобки вышла тётка Глаша — полная, в платке, с лицом, на котором было написано вечное недовольство миром.

— Чё?

— Вот этот москвич, что у Зинки избу купил... Сало несолёное купил. Сто грамм.

— Ну и чё? — Глаша пожала плечами.

— Да кто ж несолёное покупает? — Баба Нюра покачала головой. — Странный он. И вообще, вчера мимо шла — там у него на крыше что-то летало. Доски, что ли. Сами.

Глаша насторожилась.

— Сами?

— Сами. Он их не держал даже. Висели.

Глаша задумалась. Потом махнула рукой:

— Ладно, схожу гляну. Может, и правда чего не то.

Андрей, вернувшись к избе, полез обратно на крышу. Достал сало из газеты. Разложил на коньке — три аккуратных куска.

— Готово, — крикнул он в трубу. — Зови своих.

— Уже летят, — отозвался Шнырь довольно.

И действительно — не прошло и минуты, как откуда-то из леса, с противным карканьем, прилетела первая ворона.

Огромная. Чёрная. С матовым отливом перьев. Села на конёк крыши в метре от Андрея, посмотрела на него одним глазом — оценивающе, почти с презрением.

— Это Каркуша, — пояснил Шнyrь. — Она главная.

Каркуша подошла к салу деловой походкой, клюнула кусок. Проглотила. Каркнула одобрительно.

Следом прилетела вторая — поменьше, взъерошенная, нервная. Кружила над крышей, не решаясь сесть.

— Гнусик, — сказал Шнырь. — Он трусоватый. Но добрый.

Гнусик наконец приземлился, схватил свой кусок и тут же улетел на дерево — жрать в безопасности.

И последней, с наглым карканьем, влетела третья.

Крупная. С ободранным крылом и одним кривым когтем. Села прямо рядом с Андреем, посмотрела ему в глаза — нагло, вызывающе — и схватила кусок сала.

Но не свой.

Кусок Каркуши.

Каркуша взъерошилась, каркнула возмущённо. Мразь ответила ещё громче, с издёвкой, и улетела, держа в клюве чужое сало.

Каркуша, плюнув (Андрей не знал, что вороны умеют плеваться), схватила оставшийся кусок — тот, что был для Мрази — и тоже улетела.

Гнусик на дереве жалобно каркнул, глядя на пустой конёк крыши.

Андрей сидел на крыше и смотрел на этот спектакль с открытым ртом.

— Мразь, — с гордостью сказал Шнырь, — она такая. Характер. Но я её уважаю.

— Она только что устроила ворованный передел сала, — сказал Андрей.

— Ну да. Классика.

И тут Мразь вернулась. Села на трубу. Каркнула — громко, протяжно, торжествующе.

Этот звук разнёсся над всей деревней.

А потом к ней присоединились Каркуша и Гнусик. И ещё пять ворон, которые откуда-то прилетели на шум.

И все они разом начали орать.

Каркать.

Визжать.

Орать так, будто кто-то объявил ворониный рок-фестиваль.

Андрей зажал уши.

— ШНЫРЬ! ЧТО ЗА ХРЕНЬ?!

— Они радуются! — крикнул Шнырь. — Сало вкусное было!

— ОНИ ВСЮ ДЕРЕВНЮ РАЗБУДЯТ!

— Ну... это ненадолго. Минут пять. Потом угомонятся.

Но не угомонились.

Вороны орали, каркали, дрались между собой за право сидеть на трубе. Гнусик попытался занять место Мрази — та его клюнула. Он взвизгнул, упал с крыши, но в последний момент взлетел обратно.

Хаос. Чёрный, каркающий хаос.

И тут из соседнего двора вышла тётка Глаша.

В платке. С тяпкой в руках. Лицо красное от возмущения.

Она посмотрела на крышу. На Андрея, сидящего среди стаи ворон. На орущих, дерущихся птиц.

И замерла.

Рот открыт. Глаза широкие.

Андрей помахал ей рукой неуверенно:

— Добрый день...

Глаша не ответила.

Развернулась.

И быстрым, семенящим шагом пошла обратно к себе.

— Шнырь, — тихо сказал Андрей, — мне кажется, или мы только что попали в жопу?

— Попали, — согласился Шнyrь. — Глаша — местная сплетница. И стукачка. Через час вся деревня будет знать, что ты ворон кормишь.

— И что мне теперь делать?

— Молиться, инвестор. Молиться.

Вороны продолжали орать.

Через два часа к избе подъехала машина.

Белая «Лада Гранта» с полосой и мигалкой на крыше.

Андрей, сидевший на крыльце с кружкой кофе, поперхнулся.

— Шнырь... — прошептал он. — Полиция.

— Вижу, — отозвался голос из избы. — Участковый. Фёдор Иванович. Молодой ещё, но принципиальный. Глаша, небось, настучала.

Из машины вышел мужчина лет тридцати. Высокий, подтянутый, в форме, отглаженной до блеска. Фуражка сидела идеально. Ботинки начищены. Лицо — серьёзное, служебное.

Он достал планшет, огляделся и направился к крыльцу.

— Здравствуйте, — сказал он официально. — Участковый уполномоченный полиции Фёдор Иванович Карпов. Вы — Соколов Андрей Викторович?

— Я, — Андрей встал, вытер руки о джинсы.

— Поступила жалоба, — Фёдор Иванович открыл планшет, ткнул пальцем в экран. — От гражданки Агафьи Петровны Колесниковой. В жалобе указано: систематический шум, незаконная перепланировка, кормление птиц в целях создания антисанитарных условий и... — он запнулся, перечитал, — ...подозрение в занятии оккультными практиками.

Андрей моргнул.

— Оккультными практиками?

— Цитирую: «Вороны, летающие доски, разговоры с невидимым». — Фёдор Иванович поднял взгляд. — Вы можете это прокомментировать?

Андрей открыл рот.

Закрыл.

Как, блядь, это комментировать?

Из избы донеслось тихое хихиканье.

Андрей стоял на крыльце и лихорадочно соображал, что ответить.

Оккультные практики. Летающие доски. Разговоры с невидимым.

Всё это — правда. Чистая, стопроцентная правда. Но если он сейчас скажет: «Да, я разговариваю с трёхсотлетним домовым, и он мне помогает чинить крышу», его заберут. Не в участок — сразу в психушку.

— Ну? — Фёдор Иванович ждал, держа блокнот на жёсткой обложке и ручку наготове. — Слушаю вас.

— Я... — Андрей сглотнул. — Я крышу чинил. Это правда. Но без перепланировки. Просто дыру залатал.

— Документы на ремонтные работы есть?

— На... на заделывание дыры? — Андрей растерялся. — А они нужны?

— Если работы затрагивают конструктивные элементы здания — да, — отчеканил Фёдор Иванович, поднося ручку к блокноту.

Из избы донеслось едва слышное:

— Инвестор, держись. Щас я ему помогу.

Андрей похолодел.

Нет. Шнырь. Не надо. Не надо ему "помогать".

Но было поздно.

Участковый щёлкнул колпачком.

Ручка дёрнулась в его руке.

Брызнула.

Чернила хлынули фонтаном — прямо в лицо участковому.

Синие. Жирные. Липкие.

Фёдор Иванович замер. Чернила стекали с носа, с подбородка, капали на форму.

— Что за... — он вытер лицо рукой, размазав чернила ещё сильнее.

Из избы донеслось довольное, булькающее похрипывание, будто там кипел самый весёлый на свете самовар.

Андрей прикусил губу, чтобы не заржать.

Участковый достал из кармана платок. Белый, отглаженный. Начал вытирать лицо. Платок моментально стал синим. Лицо — тоже. Чернила только размазывались, въедаясь в кожу.

— Бракованная... — проворчал Фёдор Иванович, швыряя ручку на землю. — Китайское дерьмо.

Он сунул руку в карман — за запасной ручкой.

Покопался. Нахмурился.

— Где... — он проверил второй карман. Третий. Похлопал себя по бокам. — Была же запасная!

Ничего.

Он снял фуражку, собираясь провести рукой по волосам от досады.

И увидел.

На дне фуражки, аккуратно, лежала ручка.

Фёдор Иванович медленно достал её. Посмотрел на ручку. Потом на фуражку. Потом на Андрея.

— Я её туда не клал, — сказал он тихо.

— Может, забыли? — предложил Андрей с натянутой улыбкой.

— Я никогда не кладу ручку в фуражку, — Фёдор Иванович надел её обратно.

Он щёлкнул новой ручкой. Попробовал написать в блокноте.

Ручка писала.

Но не буквами.

На странице появилось: «КУКАРЕКУ».

Фёдор Иванович замер. Посмотрел на надпись. Потом на ручку.

Щёлкнул ещё раз. Попробовал снова.

«КУКАРЕКУ».

Он попробовал написать своё имя.

«КУКАРЕКУ КУКАРЕКУ КУКАРЕКУ».

Лицо участкового, синее от чернил, медленно краснело.

— Что за... — он тряхнул ручкой, — ...чёрт?

Со стороны печи раздалось довольное повизгивание.

Андрей стоял и пытался не ржать. Уголки его губ дёргались, как на рыболовной леске, но всё остальное лицо было ледяным и неподвижным.

Фёдор Иванович швырнул ручку на землю рядом с первой.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы, вытирая остатки чернил платком. — Без ручки обойдусь. Продолжим устно.

Он достал рацию с пояса. Нажал кнопку.

— Дежурная часть, это Карпов. Приём.

Рация зашипела. Потом из неё донеслось:

— Ой, при луне, при луночке...

Фёдор Иванович вздрогнул.

— Что?

— Стояла тёща на крылечке...

Голос был мужским, хриплым, с деревенским прищуром. Пел частушку. С чувством.

— А зятёк с горы катился...

— Дежурная часть! — рявкнул Фёдор Иванович в рацию. — Прекратите немедленно!

— И об тёщу приземлился!

Рация захихикала и замолчала.

Участковый стоял, тяжело дыша, глядя на рацию в руке.

— Это... — он облизнул губы, — ...это технический сбой.

— Наверное, — согласился Андрей, из последних сил сдерживая смех.

Фёдор Иванович сунул рацию обратно на пояс. Посмотрел на Андрея долгим взглядом. Лицо его было синим в разводах, платок — насквозь промокшим чернилами.

— Вы... вы чем-то занимаетесь здесь? Чем-то... необычным?

— Ремонтом, — соврал Андрей. — Обычным ремонтом.

— Ага, — Фёдор Иванович явно не верил. — Ремонтом.

Он огляделся. Взгляд упал на крыльцо.

Там, на ступеньках, лежал Тимофей Котофеич.

Огромный. Рыжий. С проплешиной на боку. Смотрел на участкового жёлтыми глазами, полными глубокого презрения к представителям власти.

Фёдор Иванович шагнул ближе. Посмотрел на кота.

Кот посмотрел на него.

Медленно. Не мигая.

Потом зевнул — широко, обнажая клыки размером с ноготь.

И произнёс голосом Евгения Леонова, устало и философски:

— Нам и здесь неплохо...

Фёдор Иванович подскочил.

— ОН ГОВОРИТ!

— Что? — Андрей изобразил удивление. — Кто?

— КОТ! ОН ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ «НАМ И ЗДЕСЬ НЕПЛОХО»!

Андрей посмотрел на кота. Кот лежал неподвижно, облизывал лапу.

— Фёдор Иванович, — Андрей сделал максимально обеспокоенное лицо, — может, вам отдохнуть надо? Может, на солнце перегрелись? Или чернила в глаза попали?

— Я НЕ ПЕРЕГРЕЛСЯ! — участковый показал дрожащей рукой на кота. — Я слышал! Он говорил!

Тимофей Котофеич поднял голову. Посмотрел на участкового с лёгким интересом.

Потом изрёк, голосом Анатолия Папанова, с издёвкой:

— Я не волшебник. Я только учусь.

Фёдор Иванович побледнел.

Отступил на шаг.

Потом ещё на один.

— Вы... вы... — он ткнул пальцем в сторону избы, — вы тут что-то не то делаете! Я это чувствую!

Андрей сделал шаг вперёд. Взгляд его был максимально искренним, почти радостным.

— О! — он широко улыбнулся. — Вы тоже его слышите? Домового? Здорово, правда?!

Участковый замер.

— Домового?

— Ну да! — Андрей заговорщически понизил голос. — Он тут живёт. Триста лет. Очень дружелюбный. Правда, иногда шутит. Вот сейчас, наверное, вам в ухо что-нибудь шепнёт...

— ЧТО?!

Фёдор Иванович схватился за ухо, будто его кто-то укусил.

Из избы донеслось тихое:

— Жена твоя вчера с соседом Витькой чай пила. До полуночи.

Участковый побелел окончательно.

— Откуда... — прошептал он. — Откуда вы это знаете?

Андрей пожал плечами:

— Я не знаю. Это он знает. Шнырь. Домовой. Он всё видит.

Фёдор Иванович стоял, тяжело дыша, глядя в пустоту. Лицо синее. Форма в чернильных пятнах. Руки дрожат.

Потом медленно развернулся.

Пошёл к машине.

Быстро. Почти бегом.

— Куда вы? — крикнул Андрей. — А жалоба?

Фёдор Иванович обернулся на ходу.

— Жалоба... жалоба необоснованна! — крикнул он, не останавливаясь. — Нарушений не выявлено! Всего доброго!

Он запрыгнул в машину, завёл мотор с пол-оборота.

«Гранта» рванула с места, подняв облако пыли.

Андрей стоял посреди двора и смотрел ей вслед.

Потом медленно обернулся к избе.

— Шнырь...

— Да? — голос был невинным.

— Про жену и соседа Витьку... это правда?

— Ну а то! — обиделся Шнырь. — Я ж не вру. Сам видел позавчера. Они чай пили. С тортом. До полуночи. Болтали о всякой фигне. Витька ей крыльцо обещал починить.

— И всё?

— Ну да. А что, думал, я про измену намекал? — Шнырь фыркнул. — Да я так, для нервов. Участковые тоже люди. Пусть побеспокоится.

Андрей сел на крыльцо.

Тимофей Котофеич подошёл, потёрся о его ногу.

— Красота-то какая, — довольно промурлыкал он.

Из избы донеслось:

— Инвестор.

— Да?

— Мы красавцы.

Андрей засмеялся. Впервые за всё время — искренне, от души.

— Красавцы, — согласился он.

Вечер.

Солнце село за лес, окрасив небо в рыжие и фиолетовые полосы. Деревня затихла. Где-то лаяла собака. Из соседнего двора доносился стук топора — кто-то колол дрова на зиму.

Андрей сидел за столом с кружкой чая. Горячего, крепкого, с травами. Пахло чабрецом и мятой.

Он налил вторую кружку. Поставил её на край стола, ближе к печке.

— Держи, — сказал он. — Твоя.

Из печки донеслось удивлённое:

— Мне?

— Тебе. Ты ж кашу ешь. Значит, и чай можешь.

Пауза.

Кружка медленно поползла по столу. Сама. Скользнула к самому краю печки. Исчезла внутри — в тёмном провале дверцы.

Послышалось осторожное хлебание.

— ...Ничё так, — оценил Шнырь. — Крепкий. Душистый. Зачёт.

Андрей усмехнулся, отпивая из своей кружки.

Они сидели в тишине.

Андрей смотрел в окно. На звёзды, которые уже начинали проступать на тёмном небе.

— Шнырь, — позвал он.

— Слушаю.

— А участковый этот... думаешь, вернётся?

Шнырь хмыкнул.

— Не-а. Напугали мы его крепко. Месяца три точно не сунется. А там — забудет. Люди быстро забывают, что им страшно.

Андрей усмехнулся.

— Мы... — он повторил это слово, смакуя. — Мы его напугали.

— Ну да. Мы, — в голосе Шныря послышалась усмешка. — Команда, инвестор. Ты и я. Красавцы.

Андрей допил чай. Поставил кружку на стол.

Посмотрел на договор, висевший на стене. На кривые буквы. На трёхпалый отпечаток.

Из печки вылетела пустая кружка. Аккуратно приземлилась на стол рядом с его.

— Слышь, инвестор, — Шнырь вдруг стал серьёзным. — Ты там вообще... того... не жалеешь? Что сюда приехал?

Андрей молчал. Долго.

Смотрел на две кружки. Рядом. Пустые.

Неделю назад он был в Москве. В своей квартире. С кредитами, дедлайнами, бессонницей. Пил кофе из автомата. Смотрел в экран ноутбука по двенадцать часов в сутки.

Был ли он счастлив?

Нет.

Чувствовал ли он сбея живым?

Тоже нет.

А сейчас?

Сейчас он сидел в старой избе, пил чай с домовым, чинил крышу, кормил ворон и пугал участковых.

И впервые за много лет чувствовал, что... дышит.

— Знаешь что, Шнырь? — Андрей медленно улыбнулся. — Начинаю не жалеть.

Из печки донеслось довольное:

— Ну и славно. А то я уж думал, совсем городской безнадёжный.

Андрей засмеялся.

— Нет. Не безнадёжный.

Он встал. Взял обе кружки. Сполоснул в тазу. Поставил сушиться.

— Ладно, — сказал он, потягиваясь. — Пойду спать. На печи, если не против?

— Давай, — разрешил Шнырь. — Я на загнетке посплю. Места хватит.

Андрей забрался на печь. Тёплая. Почти горячая, но приятно. Подложил под голову свёрнутую куртку. Натянул спальник.

Тимофей Котофеич запрыгнул следом. Устроился у ног. Тяжёлый, тёплый, мурлыкающий.

За окном шумел ветер в деревьях. Скрипели доски. Где-то вдалеке ухала сова.

— Шнырь, — позвал Андрей в темноту.

— Ага?

— Спокойной ночи.

— И тебе, инвестор.

Дом жил. Дышал.

И Андрей, лёжа на тёплой печи, слушал этот дыхание — скрип балок, шорох мышей под полом, тихое сопение Тимофея.

Впервые за много лет — он был дома.