Мои шальные дяди

Глава 5 +

На следующие сутки димедрол отпустил его. Мама ушла на смену, оставив меня один на один с графиком приема таблеток и перевязкой. Я оттягивала этот момент, методично протирая пыль на первом этаже, пока тянуть стало невозможно.

Отец полулежал на разобранной гостевой кровати, подложив под спину скомканные подушки. От него фонило застарелым потом и болезнью. Вчерашний хищник превратился в изношенную, трясущуюся оболочку.

— Буяна, — его голос царапнул тишину. Он впервые с момента приезда назвал меня по имени.

Я застыла, аккуратно выставляя блистеры с антибиотиками на прикроватную тумбу.

— Ты — единственное, что у меня в этой жизни получилось, — он сглотнул, его кадык тяжело дернулся. — Я тебя не трогал. Деньги давал. А теперь, когда я сдыхаю, все отвернулись. Только ты можешь мне помочь.

Я спрятала руки в карманы худи, чувствуя, как эта липкая манипуляция пытается забраться мне под кожу.

— Принеси отцу выпить.

Я уставилась на паркет. В голове бились инструкции хирурга и слезы матери. Пауза затягивалась.

— Мама сказала, тебе нельзя...

Отец издал каркающий звук, отдаленно похожий на смех. Мышцы на его лице исказила гримаса абсолютного пренебрежения.

— Мама! Что твоя мать понимает? Просидела всю жизнь в этой дыре, как мышь под веником! И тебя такой же растит. Смотри на себя — стоишь, трясешься, как ветошь!

— Мать твоя... — он сглотнул вязкую слюну. — Сидит под плинтусом. И тебя там же держит. Ты же ничего не видела, кроме этих обоев! Думаешь, это жизнь?

Он обвел комнату трясущейся рукой.

— Это гроб. Стерильный гроб. Я видел, как выглядит настоящий мир, Буяна. Я стоял и смотрел, как сгоняют народы, словно скот на убой. Как бетонные коробки складываются в пыль, а под ними остается только мясной писк. Видел эпидемии, когда целые поселки вымирают, потому что кто-то раскопал не ту землю. Люди там дохнут, как опарыши на солнце! А я не хочу гнить здесь, на этих простынях! Мне нужно встать. Мне нужно топливо, иначе мотор встанет. Клянусь честью!

Я отступила на полшага назад, ближе к дверному проему. Он не заметил, поглощенный собственной лихорадкой.

— Смотри на меня! — он вытянул вперед обе руки. Пальцы с загрубевшими фалангами выбивали неконтролируемую дробь. — Видишь? Раньше эти руки снайперскую винтовку держали без единого колебания. А теперь?

Его грудная клетка провалилась, интонация сломалась, обнажая жалкую, липкую панику.

— Если не зальюсь, я не встану. У меня галлюцинации прут. Мертвецы по углам стоят, те, кого я сам закопал. Мне нужно на волю. Я ветер. Ветер нельзя запереть...

Его словесный поток превратился в вязкую, маниакальную кашу. Он цеплялся за меня мутным взглядом, удерживая в комнате одной лишь тяжестью своей паранойи. Мой моральный барьер трещал. Мама умоляла не давать ему ни капли, но я смотрела на этого сломанного человека и понимала: абстинентный синдром убьет его быстрее, чем цирроз.

Его сизое, покрытое испариной тело дернулось вперед, сминая одеяло.

— Я заплачу тебе. Хочешь бабок, Буяна? У меня есть. Больше, чем ты способна переварить.

Мышцы на моей челюсти рефлекторно сжались. Мы скребем копейки на макароны, перебиваемся мамиными сменами со шваброй, а он покупает у родой дочери стопку водки.

— Много — это сколько? Миллион? — я уперлась спиной в дверной косяк, просчитывая траекторию отступления. Если он поймает белую горячку и бросится на меня, я успею выскочить на лестницу.

— Бери выше! — он откинулся на влажные подушки. В его глазах вспыхнул фанатичный, больной блеск. — Миллиарды. Бумагой. И золотом.

Клиника. В его потрепанном рюкзаке поместилась бы максимум пара пачек налички. Фантазии спившегося наемника меня не интересовали, а вот реальные долги за коммуналку — очень даже. Я выдохнула, принимая решение. От одного стакана он не умрет, а мама сможет закрыть брешь в бюджете.

— Двадцать пять тысяч рублей, — я смотрела ему прямо в переносицу, не мигая. — Платишь, и я приношу стакан.

— По рукам.

— Дай слово.

Отец шумно втянул воздух через нос, откинул голову на стену и прикрыл веки.

— Слово генерала Жела.

Граненый стакан был налит до краев. Он вырвал его из моих пальцев. Первые глотки пошли жадно, с судорожным глотательным рефлексом, а потом он замедлился, цедя спиртное сквозь зубы. Жидкость впитывалась в пересохшие слизистые. Он зажмурился, издавая сиплый стон, похожий на рокот глохнущего двигателя.

Опустив пустую тару на тумбу, он откинулся на спинку кровати. Химический удар сработал мгновенно. Трупная серость на щеках сменилась нездоровым, лихорадочным румянцем. Фокус в глазах стал резче, вытесняя муть абстиненции.

— То, что надо, — выдохнул он. — Не думал, что так припрет.

Я смотрела на него сверху вниз. Обычные старики перед смертью просят стакан воды. Мой отец покупал себе топливо, чтобы запустить отказавшую систему. Я развернулась, чтобы уйти, радуясь, что сделка закрыта.

— Долго мне еще тут валяться? — голос вернул прежнюю металлическую жесткость.

— Мама сказала пару дней. Пока швы...

— Какие нахрен дни! — он дернулся, сбрасывая с себя одеяло. — Пока я тут гнию, эти стервятники мне путевку на тот свет выпишут и яму застолбят.

— Какую путевку?

Он не ответил. Тяжело перекатился на край матраса. Ступни с глухим стуком ударились о паркет. Он протянул руку, мертвой, клещевой хваткой вцепившись в мое запястье, используя меня как рычаг.

— Помогай!

Вес стокилограммового мужика резко потянул меня вниз. Я не удержала равновесие и рухнула коленями на жесткий пол. Сустав прострелило острой болью.

— Какого хрена ты слабая такая? — прохрипел он, нависая надо мной. — Сложилась пополам. Тяни, кому говорю!

Я уперлась пятками в пол, подставляя плечо. Он рывком поднялся. Густой запах пота и медикаментов ударил мне по обонянию. На секунду он выпрямился, но гравитация и убитая печень взяли свое — его шатнуло. Чтобы не упасть, он впился растопыренными пальцами в мою ключицу. Хватка была такой силы, что кость под кожей угрожающе хрустнула.

— Пусти, больно! — я попыталась вывернуться из-под его массы.

— Терпи! — рявкнул он сквозь стиснутые зубы.

Еще одна попытка сделать шаг — и его ноги окончательно подогнулись. Он с глухим матом рухнул обратно на матрас, чудом не утянув меня за собой. Я отступила на метр, рефлекторно растирая ноющее плечо.

Отец лежал на спине, тяжело заглатывая воздух. Его грудная клетка ходила ходуном. Физический отказ тела сломал его спесь.

— Доконала меня эта тварь, — просипел он. — Не ножом, так нутром вывернула.

Он повернул ко мне блестящее от пота лицо.

— Буяна. Ту бабу запомнила?

— Малику.

— Ее самую. Она падальщица. Но тот, кто спустил ее с поводка — настоящий монстр. Если я не успею сорваться... — он сделал паузу, проглатывая кислород. — Если они до меня доберутся. Знай: им нужен мой лэптоп.

Я нахмурилась. Ноутбук? За каким чертом профессиональным киллерам сдался его старый ноут?

— Если они сунутся, — продолжал он, сбиваясь на лихорадочный, фанатичный шепот, — бери тачку. Любую. Гони к ментам, к этому своему мозгоправу, плевать. Их надо вязать всех скопом. Эти люди... они служили Жулдызу. А я был первым в его личной охране. Я один знаю, где лежат реальные архивы и доступы к счетам. Он передал их мне, когда подыхал в Туркестахе. Я до сих пор вижу эту кровь на песке у броневика. Мои парни держали периметр...

Мой позвоночник окатило ледяным холодом.

Президент Жулдыз. В мировых новостях его называли «Золотой Жулдыз» за маниакальную тягу к роскоши и тотальную коррупцию. Диктатор соседнего государства, чью колонну взорвали радикалы около года назад. Официальная версия гласила, что выжившего тирана добила собственная охрана прямо в пустыне, после чего из казны исчезли колоссальные суммы.

Выходит, отец не просто служил там. Он был в центре этой геополитической мясорубки. И прямо сейчас этот человек лежал на нашей гостевой кровати, втягивая нас с мамой в прицел людей, которые привыкли свергать правительства.

— Что значит «приглашение»? — я сцепила пальцы в замок, чувствуя, как пульс тяжелыми толчками бьет в висках.

— Черная метка. Назначат встречу, с которой ты живой не уйдешь. Не видел таких счастливчиков. Не явишься — повесят куш за твою голову. Огромный куш, — отец дышал поверхностно, экономя кислород. — Малика опаснее всех. Но есть еще один. Бородатый... Мачо. Тот еще змей. Слушай меня, девка. Пока я молчу, а они не делают ход — ты тоже не отсвечиваешь. Смотри в оба. Ты мое наследие. Я оставлю тебе все...

Связки не выдержали. Голос оборвался на глухом сипении. Химический всплеск адреналина выжег остатки его сил, и он провалился в тяжелый, медикаментозный сон. Подбородок упал на грудь.

Я не стала приводить его в чувства. Стояла над кроватью и анализировала этот бредовый поток. Очевидно, что отцовской любви ко мне он не питал. Но если хотя бы половина из сказанного — правда, наш дом превратился в мишень. И ключом к этому был старый лэптоп, забитый паролями. Я приняла единственно верное решение: дождаться маму с работы и выложить ей все. Нам нужно было уходить.

Но вечером поговорить не удалось. Умер сосед, Иван Петрович.

Его вдова выла в голос, и мама, движимая то ли жалостью, то ли разрушительным чувством вины за ту попойку, взвалила на себя организацию похорон. Наш пустующий гостевой дом на двое суток превратился в перевалочный пункт для скорбящей родни. Воздух пропитался запахом корвалола, еловых веток и тяжелым, давящим поминальным духом.

Спустя пару дней после похорон отец вроде бы вернулся к своему режиму. Но на поминках он сорвался и залил в себя колоссальную дозу спиртного. За обещанные двадцать пять тысяч он даже не вспомнил. Слово генерала Жела не стоило и ломаного гроша.

Его поведение стало невыносимым. Он сидел среди чужих людей, распространяя вокруг себя токсичную, подавляющую ауру. Рычал на гостей, критиковал все подряд, и никто не смел заткнуть ему рот. Местные жались по углам, стараясь не пересекать его периметр.

Физика тела начала отказывать ему. Он больше не патрулировал поселок. Хватало сил только дотащиться от матраса до окна. Он распахивал створку, впуская в душную комнату обжигающий мороз, и жадно, с хрипом заглатывал воздух. Внешне он гас. Выцветал с каждым днем.

Но паранойя никуда не делась. Наоборот, она обострилась. Теперь, когда я приносила ему таблетки, он не просто буравил меня взглядом. Он демонстративно клал на тумбочку свой тактический нож. Раскрытое лезвие. Молчаливая гарантия того, что он готов вскрыть любого, кто подойдет слишком близко.

На пятый день после похорон произошло нечто, от чего мой позвоночник сковало льдом. Я ставила поднос на его стол, когда он посмотрел на меня и... попытался улыбнуться. Лицевые мышцы, годами стянутые спазмом агрессии, сработали неправильно. Губы разъехались в гротескный, пугающий оскал хищника.

Мои пальцы разжались сами собой. Поднос с грохотом рухнул на паркет. Стакан разлетелся вдребезги, залив пол водой и раскидав блистеры. Я отшатнулась, ожидая удара или мата, но отец просто отвернулся к стене. Словно ничего не произошло.

Воздуха в комнате критически не хватало. Я выскочила из дома прямо в чем была, пытаясь продышаться на заднем дворе. Но спасительный холод не принес облегчения.

Спасительный холод заднего двора ударил по легким, но сделать и двух шагов я не успела. Выход перекрыла массивная фигура.

Чужая, тяжелая мужская рука в кожаной перчатке легла мне на затылок, намертво фиксируя шейные позвонки. Вторая впилась в плечо, разворачивая и жестко впечатывая меня спиной в чужой корпус.

Я забилась в этом профессиональном, стальном захвате, пытаясь рассмотреть нападавшего. Тщетно. Надвинутая по самые брови шерстяная шапка, объемный, намотанный в несколько слоев темный шарф и густая, колючая борода, царапающая мне висок. Лицо было скрыто полностью. Единственное, что пробивалось сквозь эту маскировку — глаза. Темные, сфокусированные, горящие контролируемой агрессией.

— Вы не понимаете, — просипела я, борясь с удушающей паникой, пока он толкал меня обратно к дверям дома. — Там опасно. Для всех нас.

Грудная клетка за моей спиной вибрировала. Он издал короткий звук, похожий на усмешку, в которой читалось абсолютное, тотальное превосходство над ситуацией.

— Я знаю, — низкие, виолончельные частоты его голоса ударили прямо мне в ухо. Сквозь грубую вязку шарфа на мою шею легло обжигающе горячее дыхание. — Но у меня свои причины.

С этими словами он двинулся вперед, используя меня как живой щит. Каждый шаг превращался в пытку физикой. Его масса подавляла. Тяжелые армейские ботинки били по моим пяткам, диктуя жесткий, неумолимый ритм. Он практически нес меня на себе, вдавливая своим торсом, лишая малейшего шанса на сопротивление. Любая попытка затормозить заканчивалась тем, что он просто сминал мою инерцию. Выбора не оставалось — я перебирала ногами, направляя его к гостевой спальне.

У самого порога он сместил хватку, рывком убрал меня с траектории и вбил подошву в деревянную дверь.

Дверное полотно с оглушительным треском вылетело из петель и впечаталось во внутреннюю стену. Мужчина шагнул в полумрак спальни, втягивая меня за собой.

— Ну, здравствуй, Жел.

Звуковая волна ударила по стенам. С таким объемом легких и мощью голосовых связок можно было отдавать приказы под артиллерийским огнем. Звук завибрировал у меня в груди.

Отец вскинул голову. Я впервые в жизни наблюдала химическую реакцию мгновенного отрезвления. Алкогольный туман испарился из его глаз за миллисекунду. Обвисшие мышцы лица натянулись до предела. Он не издал ни звука, только животный инстинкт выживания швырнул его тело назад — он судорожно, ломая ногти о простыни, попытался перевалиться на другую сторону кровати, подальше от возвышающейся в дверях фигуры.

— Тю-тю-тю, — мужчина цокнул языком, выбивая темный, насмешливый ритм. — И куда это ты собрался? Под кроватью не отсидишься. Тебя из-под земли выкопают. Твое время вышло.

Он разжал пальцы на его плече.

Воздух с обжигающим хрипом прорвался в легкие.

— Милая, поди-ка сюда, — голос незнакомца упал на октаву ниже, растеряв насмешку.

Инстинкт самосохранения вопил требованием броситься в разбитый дверной проем, но мышечный каркас подчинился чужому вектору. В этом спокойном приказе крылась такая магнетическая, давящая плотность, что ослушаться оказалось физически невозможным. Я сделала два неуверенных шага навстречу массивной фигуре.

Он не стал сразу лезть в карман. Возвышаясь надо мной, мужчина чуть склонил голову. Темные глаза — единственное, что не скрывала глухая экипировка — перестали контролировать периметр и сфокусировались исключительно на мне. Радужки медленно скользили по линии моего лба, скулам, губам, препарируя каждую деталь. В этом разглядывании не было спешки наемника — только тягучий, концентрированный мужской интерес.

Его рука поднялась. Я дернулась, но жесткая черная кожа тактической перчатки уже легла мне на подбородок. Большой палец с легким нажимом провел по моей нижней челюсти, фиксируя лицо, заставляя смотреть прямо в эти обжигающие глаза. От грубого материала перчатки пахло оружейным маслом, горьким табаком и морозной улицей.

Прикосновение было пугающе интимным, собственническим, дико контрастирующим с выбитой дверью и сжавшимся в углу отцом.

Мужчина изучал меня, словно сличая с каким-то внутренним шаблоном. Искал генетическое сходство.

— Ни одной общей черты, — низко, с откровенным удовлетворением констатировал он сквозь плотную вязкую ткань шарфа. — Удивительно.

Большой палец еще секунду задержался на моей скуле, медленно оглаживая кожу поверх грубой кожи перчатки, словно запоминая фактуру. В темных глазах напротив вспыхнуло нечто вязкое, пульсирующее. Безмолвное обещание. Затем он плавно разорвал контакт.

Мужчина опустил руку во внутренний карман пальто и вложил мне в ладонь прямоугольный кусок картона. Мои подушечки пальцев скользнули по плотной, холодной поверхности. Она имитировала выделанную кожу или жесткий бархат. Насыщенный коричневый цвет и вдавленный по центру золотой логотип — сложная геометрическая фигура, напоминающая масонский символ. Неуместно дорогая, элитная вещь в пропахшей перегаром комнате.

— Передай приглашение.

Я осталась стоять с бархатной картой в руке, чувствуя, как на скуле все еще горит фантомный след от его перчатки. Отец перевел взгляд с растворившегося в коридоре незнакомца на мои пальцы. Кожа вокруг его глаз мелко, спазматически задергалась, обнажая чистый, неконтролируемый первобытный ужас.